Команда Бьёрна Эрикссона никак не могла решить, считать ли Стуре Бергваля невиновным, но 17 декабря 2009 года прокуроры закончили изучать материалы, связанные с убийством Йенона Леви, и постановили: это решение может быть пересмотрено.

Эриксон продолжал запрашивать дополнительные материалы по всем делам Квика, и очередь, наконец, дошла до «фрагментов костей Терес Юханнесен». Норвежцы передали обнаруженные частицы, которые тут же были направлены на экспертизу в Национальную криминалистическую лабораторию.

Одним из остеологов оказалась Ильва Свенфельт — независимый исследователь и специалист по сожжённому органическому материалу, сохранившемуся с железного века. Увидев так называемый «фрагмент кости ребёнка», она очень удивилась.

В четверг 18 марта 2010 года несколько газет сообщили, что в ходе первоначального расследования кости были осмотрены лишь визуально: другими словами, перед составлением своих экспертных заключений профессора Пер Хольк и Рихард Гельмер только мельком взглянули на них. Теперь же эти фрагменты изучили на молекулярно-биологическом уровне. Оказалось, что они вовсе не являлись костями: это были кусочки дерева со следами клея — вероятно, оргалит или прессованный картон.

«Людям, работающим с обожжёнными костями, уже при первом взгляде на эти кусочки становится очевидно: это не кости. Выданное ранее заключение ни что иное, как научное мошенничество», — сказала Ильва Свенфельт «Афтонбладет».

В интервью газете «Экспрессен» Томас Ульссон заявил:

«Это настолько невероятно, что даже мы не могли себе представить ничего подобного. Однако в деле Квика уважаемым профессионалам нередко приходилось выступать в этом цирке».

Через два дня после появления этой новости, возможно, вызвавшей ещё больше скепсиса по отношению к расследованию, я за свои фильмы о Квике получил «Золотую лопату» — главный приз Ассоциации журналистов-исследователей.

В тот год трёхдневная конференция журналистов проходила в стокгольмском Доме радио, и в воскресенье она завершилась моими прениями с Губбом-Яном Стигсоном относительно роли СМИ в деле Квика. Среди сотни зрителей присутствовали Йенни Кюттим, Юхан Бронстад и Томас Ульссон.

Предстоящие дебаты вызывали у меня двойственные чувства.

Мне было за что благодарить Губба-Яна. Во-первых, именно он уговорил меня заняться случаем Квика. Во-вторых, он отдал мне кучу материалов, а благодаря его рекомендациям передо мной распахнулись многие двери. А теперь он был единственным, кто, будучи полностью уверенным в том, что Квик всё же виновен, согласился открыто защищать свою точку зрения, став тем самым официальным представителем Кваста, Пенттинена, Столе, Кристиансона и Боргстрёма. В награду за это он мог получить лишь смех окружающих.

И в этом по большей части была моя вина.

При этом я не переставал удивляться его упрямству и нежеланию объективно взглянуть на факты. Да и собственной роли в произошедшем он не понимал. Готовя третий фильм о Квике, я поднял материалы по делам Трине и Грю, чтобы выяснить, кто, кроме Коре Хунстада, снабжал Квика информацией. В документе, датированном 26 января 2000 года, я обнаружил пометки Яна Карлссона, в поисках информации об убийстве Грю Стурвик просмотревшего абсолютно все шведские газеты, выходившие с момента её смерти 25 июня 1985 года. Ни в «Афтонбладет», ни в «Дагенс Нюхетер», ни в «Экспрессен» ничего найти не удалось. Настала очередь «Дала-Демократен». И там, 2 октября 1998 года, то есть за десять месяцев до знаменитого следственного эксперимента, обнаружилась статья, написанная не кем иным, как Губбом-Яном Стигсоном.

«Дала-Демократен» была одной из газет, которую выписывали в 36‐м отделении Сэтерской лечебницы. На допросах Квик не раз упоминал, что ежедневно читал её. Я разыскал эту статью в одной из библиотек Гётеборга. В тексте под названием «Томас Квик — вероятный убийца шестерых человек в Норвегии» Стигсон пишет: «В настоящее время особый интерес представляют убийства двух женщин и одно исчезновение — три столпа норвежской криминальной истории».

Немного рассказав о Трине Йенсен и Марианне Ругас-Кнутсен, Стигсон переходит к главному: «В третьем случае речь идёт о двадцатитрёхлетней Грю Стурвик, которая исчезла в центре Осло и была обнаружена мёртвой на парковке в Мюрволле 25 июня 1985 года. Её тело нашли недалеко от места, где было обнаружено тело Трине.

У этих двух случаев есть кое-что общее. На телах жертв присутствуют похожие следы насилия. Девушки исчезли с территории радиусом всего несколько сотен метров».

Эти сведения об убийстве Грю, которые Квик мог почерпнуть из «Дала-Демократен», служили неплохим началом, особенно учитывая методы проведения допросов и «развитие» историй Квика по мере продвижения следствия.

Однако, когда Губб-Ян Стигсон на заре моего расследования проявил любезность и отдал мне копии почти трёхсот собственных статей о Квике, он почему-то забыл об этой.

Эта статья упоминалась в материалах предварительного следствия Государственной уголовной полиции, однако суду о её существовании не сообщили.

Наши прения начались с того, что ведущая Моника Сааринен несколько иронично подметила: и я, и Губб-Ян Стигсон получили награды за материалы о Квике. Я — сейчас, а Стигсон — в 1995 году.

Сначала мы немного рассказали о нашем знакомстве и полностью противоположных взглядах на виновность Квика. Стигсон пояснил:

— Рано или поздно наступает момент, когда остаётся лишь согласиться с тем, что он виновен. Всё это время я был критически настроен в отношении него. А потом появились все эти глупые разговоры о том, что он клоун. Его прошлое замалчивалось, а это уникально для шведского уголовного права.

— Ханнес, а почему вы так уверены, что он невиновен? — спросила Сааринен.

— Я изучил все материалы, — пояснил я. — Прежде всего, я выделил то, что свидетельствовало о его виновности, и попытался проанализировать эти данные. В них ничего нет. Ни намёка на доказательства. Приговоры основаны исключительно на рассказах Квика, а если ознакомиться с его историями и их развитием, то становится ясно: в самом начале он ничего не знал об убийствах, и всё, о чём он говорил, было ошибочно.

Стигсон покачал головой, и я почувствовал раздражение.

— Вы качаете головой просто из принципа. В отличие от вас, зрители не читали материалы допросов. О чём таком особенном Квик был способен рассказать на ранней стадии расследования? Хотя бы по одному убийству?

— Да, но… в каждом случае он в самом начале говорит что-то, что даёт следователям основания двигаться дальше. Потом он начинает всё усложнять, но, в конце концов, выдаёт исключительные сведения. Как он оказался в Эрьесском лесу?

— Он прочитал о нём в газете «Верденс Ганг».

— Об Эрьесском лесе? Никто об этом месте ничего не знал, пока он…

— Эрьесский лес упоминается в «Верденс Ганг». Как и все прочие сведения об убийстве Терес.

— Нет, нет…

— Может, вы сейчас возражаете и не из принципа, но вы ошибаетесь.

Губб-Ян Стигсон предпочёл сменить тему и спросил, почему я обошёл вниманием раннюю биографию Стуре Бергваля. На это мне было что ответить: меня интересовало, как правовая система и судебная психиатрия Швеции обращались с психически больным человеком, который признался в совершении убийств и который, к тому же, находился под сильным воздействием наркотиков. Меня мало занимала его прошлая жизнь.

Стигсон не сдавался. Он заговорил о «десяти-двенадцати случаях сексуальных домогательств разной степени тяжести», в которых Стуре Бергваля уличали начиная с пятнадцатилетнего возраста, а также о ножевых ранениях, которые он нанёс мужчине в 1974 году. Моника Сааринен отметила, что до нашей публичной схватки она получила от Стигсона около восьмидесяти статей, и почти во всех упоминались эти более ранние преступления Бергваля.

— Да, потому есть все основания полагать, что в дальнейшем вполне могло происходить что-то похожее, — утверждал Стигсон.

— В смысле? — не поняла Сааринен.

— Ну, как бы… он же страдал от этого… ну и к тому же, эти расстройства едва ли поддаются лечению.

— Откуда вы знаете? — поинтересовалась Сааринен.

— Да, но… как бы… статистика говорит об этом.

Стигсон упомянул ещё два случая и мнение врачей, с которыми он общался.

— Другими словами, если он совершал такие проступки, то его можно априори считать виновным? — не унималась Сааринен.

— Нет, но, учитывая его наклонности, имеет смысл пытаться установить его причастность. Но здесь написано… Франссон, изучив его прошлое, пришёл к такому выводу…

Я больше не мог сдерживаться и перебил:

— То, о чём рассуждает Губб-Ян, — лишь смесь слухов, неисследованных и предполагаемых событий и так далее. Есть два дела, где он признался и был осуждён за два очень серьёзных насильственных преступления. Я не считаю нужным вспоминать дела давно минувших дней. Ведь удивление вызывает совсем другое: ему было вынесено восемь обвинительных приговоров за совершение убийств, к которым он, по моему личному убеждению и по мнению многих других людей, не причастен. Давайте оставим в покое 1960‐е и вернёмся в наши дни. Губб-Ян Стигсон уже двадцать лет говорит одно и то же. Сколько можно всё это пережёвывать: заключения врачей, поступки в девятнадцатилетнем возрасте, так называемое…

— Четырнадцатилетнем.

— Простите?

— Он ведь начал всё это делать, когда ему было четырнадцать? Так что в четырнадцатилетнем возрасте. Об этом он сообщает сам.

— А, так вы идёте ещё дальше. Значит, скоро мы окажемся в 1950‐х. На мой взгляд, это подлость. Журналистика Губба-Яна Стигсона — отличный пример уничтожения личности пациента психиатрической клиники.

— Уничтожения личности? — это же… это же…

— Мне Губб-Ян Стигсон передал почти три сотни статей, в которых постоянно смаковалось одно и то же…

Я был вынужден отвернуться от зрителей и посмотреть на него:

— Если честно, я не понимаю, чем вы занимаетесь, ведь это не имеет никакого отношения к решениям суда.

— Как раз наоборот!

— К вопросу его вины?

— Нет-нет, всё не так просто!

— Вопрос его вины во всех этих приговорах? Именно его мы должны сейчас обсуждать. Человека признали виновным в убийствах, которых он не совершал.

— Да, но нельзя не упомянуть очевидное. Фактически невозможно не учитывать такое прошлое…

Моника Сааринен попыталась как-то смягчить накал страстей, начав задавать вопросы на другую тему, но мы со Стигсоном вновь вцепились друг в друга. Он считал Квика виновным в убийстве Томаса Блумгрена, я же безрезультатно пытался убедить его, что это было совершенно невозможно, и прибавил рассказ о том, как Квик ездил в Стокгольмскую королевскую библиотеку.

— Ханнес, не хотите ли вы сказать, что Губб-Ян помогал Томасу Квику получать информацию, чтобы тот смог продолжать свои рассказы?

— В статьях Губба-Яна названы имена жертв, их травмы, места, где были обнаружены тела, и так далее. И всё это до того, как Томас Квик впервые упоминал об этих людях…

— О каких же? — не выдержал Губб-Ян.

— Например, о Грю Стурвик.

— Да… но… пожалуй…

— Данные о ней были в одной из тех статей, которую вы предпочли мне не присылать, но я нашёл её в библиотеке, где хранится архив периодики. В статье от 2 октября 1998 года вы пишете абсолютно всё, что Томасу Квику необходимо знать для признания. До этого дня он ни разу не упоминал Грю Стурвик.

— Я вообще ничего не знал о Грю Стурвик, пока не услышал о ней от него! — взорвался Стигсон.

— А-а, тогда, видимо, в микрофильм закралась фальсификация?

Стигсон, казалось, начал понемногу сползать со своего места.

— У меня на компьютере есть этот микрофильм, могу показать его сразу после нашего разговора, — парировал я.

— А вы не задумывались о том, что Томас Квик мог черпать информацию из ваших статей? — присоединилась ко мне Сааринен.

— В моих статьях нет ничего такого, что могло бы служить доказательством в суде, — упирался Стигсон. — Как он говорит, я просто дал ему эту книгу… Книгу Йорана Элвина об исчезновении Юхана. В решении суда нет ни слова из этой книги!

— Только подробное описание одежды и красного рюкзака, — уточнил я. — Именно подобные вещи Томас Квик и записывал в своих дневниках, чтобы потом рассказывать. Так что вы действительно снабжали его информацией.

— Да, но…

— Вы и книгу ему дали.

— Но если он мог отправиться в библиотеку, то зачем ему было просить эту книгу у меня?

Стигсон снова ушёл от ответа и начал говорить о своих личных отношениях с Квиком, о том, что нередко звонил ему, поскольку «испытывал к нему жалость». Но я попытался вернуться к прежней теме:

— Необходимо понять: эти расследования убийств и вся эта история с Квиком появились благодаря СМИ, полиции и курсу терапии. Всё было связано. Полиция использовала газеты и телевидение, чтобы…

— Что за чушь! — Стигсон покачал головой.

— В смысле? — не понял я.

— Что за чушь! Думаете, я был в сговоре с полицией?

— Каждый раз, когда Томас Квик начинал на что-то намекать или о чём-то рассказывать, эта информация тут же оказывалась у журналистов — в том числе и у вас. И именно журналисты публиковали фотографии жертв и…

— И кто же снабжал нас информацией?

— Очевидно, те, кто занимался расследованием. Иногда это был ван дер Кваст, а иногда — Сеппо Пенттинен. Зачем это делать во время проведения расследования?

— Глупости. Никогда не получал ничего такого…

— Послушайте! Посмотрите мне в глаза. Это и впрямь ерунда?

— Да, что я… да-да! Что они постоянно снабжали меня какой-то информацией, которую я мог использовать… да, это вздор.

— Но у вас были все сведения, начиная с самого первого дня! — возмутился я.

Тут Стигсон заговорил об интервью с Ларсом-Инге Свартенбрандтом и его позитивном отношении к терапии, основанной на вытесненных воспоминаниях.

— Вы совершенно оторваны от реальности, — прокомментировал я.

Но Стигсон всё продолжал рассуждать о Свартенбрандте.

Моника Сааринен попыталась прервать нашу дискуссию, и тогда я задал главный вопрос: могло ли хоть что-то заставить Губба-Яна Стигсона изменить своё мнение о Томасе Квике. Он ответил, что пока не видел ничего такого, что «дало бы объяснение абсолютно всему».

— Ничего? — удивился я.

— Ничего.

— Но что может заставить вас…

— Рано или поздно оказываешься у конечной точки. Я дошёл до неё во всех делах, связанных с Квиком.

Силы покинули меня. Всё было предельно просто: речь шла о вере и доверии. Либо веришь, либо нет.

Дальше начали задавать вопросы зрители. Первый был вполне ожидаем: неужели и впрямь шведские суды могли вынести обвинительный приговор, не имея доказательств технического характера? Стигсон не медлил:

— Нет, если говорить об отпечатках пальцев или ДНК. Но существуют и иные доказательства: скажем, вырезанные на берёзах знаки, фосфаты в почве, поисковые работы с собакой.

— Кстати, эта собака чрезвычайно интересна, — добавил я. — Это поисковая собака, принадлежавшая частному лицу. Она указала на огромное количество мест, где якобы находились останки. Археологи копали более чем в двадцати местах. Почву тщательно просеяли, осушили озеро, но не нашли ничего, кроме крошечного кусочка весом в полграмма, который, как сейчас выяснилось, даже не был костью. Не нашли вообще ничего. Неужели это вам ни о чём не говорит?

— Ну…

— Губб-Ян Стигсон! В данный момент вы единственный, кто верит во всю эту историю.

— Да, пожалуй, это так.

После наших прений я остался у сцены поговорить с коллегами. Губб-Ян Стигсон собрал вещи и растворился в толпе.

Он вышел, а я даже не успел этого заметить.

Та статья на моём компьютере, которую я обещал показать, судя по всему, вообще его не интересовала.