Очная ставка
Расследование в отношении Томаса Квика и Йонни Фаребринка продолжалось — правда, последний не принимал в этом процессе никакого участия, по мнению следователей, в этом пока не было необходимости. Фаребринк всё равно уже сидел в Хальской тюрьме.
Но как и прежде, информация о ходе следствия не была тайной за семью печатями, и очень скоро и Пелле Тагессон, и Губб-Ян Стигсон узнали: Фаребринка подозревают в соучастии в убийстве на озере Аппояуре.
Йонни Фаребринк приналежал к «элите» шведского преступного мира: его осуждали за совершение тяжких преступлений двадцать четыре раза. Но данный случай был совсем не в его стиле:
«Я не убиваю незнакомых туристов, — объяснил он Тагессону. — Полно других идиотов, с которых стоило бы содрать шкуру».
По мнению ван дер Кваста, газетные статьи сильно препятствовали следствию. В Главном полицейском управлении закипела жизнь. Йонни Фаребринка перевели в стокгольмскую тюрьму, где впервые допросили 9 мая 1995 года.
Фаребринк не только отрицал свою причастность к убийству на озере, но и утверждал, что никогда не встречался с человеком по имени Томас Квик. Более того: в момент убийства на озере Аппояуре он, возможно, вообще находился в тюрьме. Правда, на эти слова полиции было что возразить: за две недели до происшествия его как раз выпустили из заключения. Фаребринк согласился: его и впрямь приезжала забирать тогдашняя супруга Ингела. Вместе они отправились в Стокгольм, где в районе Багармоссен прикупили наркотиков. Из протокола допроса:
«Йонни припоминает, что, вернувшись домой, они с супругой Ингелой “проглотили наркоту”, после чего “нюхали и кололись” как в квартире, так и в городе. По его собственному выражению, те дни он проводил “под кайфом”, если память его не подводит».
Конечно, это алиби было никудышным. Да и бывшая жена Фаребринка лишь усугубила положение, рассказав, что их пути вскоре разошлись.
У Йонни не было алиби. Его подозревали в двойном убийстве на озере. А слова Квика, который утверждал, будто Фаребринк выступал в роли соучастника, и вовсе не сулили ничего хорошего.
Мне Ингела рассказывает, что уже не жила с Йонни, когда к ней явилась полиция. У неё в Норрланде был свой дом и новая работа. Неплохая жизнь. Она не могла предоставить бывшему супругу алиби — да ей и не очень-то хотелось это делать.
Ингела заподозрила неладное, лишь когда полиция начала задавать вопросы о сексуальных пристрастиях Йонни. Квик утверждал, что они с Фаребринком «переспали в сауне».
«Тогда-то я и поняла: что-то здесь нечисто», — рассказывает Ингела.
Когда запахло судом, Ингела задумалась: а что же на самом деле происходило летом 1984-го?
30 июня 1984 года Ингела поехала в Тидахольмскую тюрьму: в этот день её муж должен был выйти на свободу. Выпив пару бутылок пива на скамейке в парке, Йонни отправился в туалет в киоске «Пресс-бюро». На выходе он заметил открытый сейф. И рядом никого! Он прихватил парочку кассет — около семи-восьми тысяч крон.
Неожиданно поправив финансовое положение, супруги отправились в Стокгольм, где им удалось раздобыть приличное количество амфетамина.
Через двенадцать дней на озере Аппояуре были убиты супруги Стегехёйс. Но что в это время делал Фаребринк?
«Не знаю, что произошло, но внезапно мне вспомнилось, как в Стокгольме у меня случился психоз», — говорит Ингела.
Она не помнит точно, когда это произошло — и более того, даже не гарантирует, что всё это действительно было в 1984‐м. Но она уверена, что в стокгольмскую Южную больницу её вёз именно Фаребринк.
Если бы Йонни Фаребринка признали виновным в двойном убийстве на озере, ему бы дали пожизненное, и Ингела просто не могла сидеть на месте. Она связалась с Туре Нессеном из Главного полицейского управления и рассказала, как они с мужем ездили в клинику — возможно, этот эпизод мог обеспечить Йонни алиби.
В больнице запросили историю болезни Ингелы. Оставалось только ждать. В это время в её памяти начали всплывать всё новые и новые события.
«Мы достали довольно крупную партию амфетамина, ужасно крутая вещь. Рано утром из квартиры мы пошли к моей подруге Еве на Крюкмакаргатан. Там-то, в гостях у Евы, у меня и случился приступ, началась жуткая паника. В итоге Йонни позвонил Йерке. “Я не могу с ней справиться”, — сказал он. Йерка приехал на машине матери. Я сопротивлялась, три человека с трудом запихнули меня в автомобиль.
В больнице меня связали и привязали к носилкам. Мне казалось, что больница захвачена. Йонни, Йерка и Ева пытались меня удержать. Потом пришёл врач со шприцом. Я поняла: это яд. Взглянула в глаза Еве и сразу поняла, о чём она думает: “Сейчас ты умрёшь!” Я отчаянно боролась за свою жизнь.
Мне сделали укол, а что было потом — не помню. Когда я проснулась на следующее утро, то увидела Йонни. На нём было моё кимоно. “Привет, мамочка! Я был в Вармланде, а ты где?” И тут он достаёт из карманов два огромных пакета с амфетамином и кладёт их на больничную койку. По пачке с каждой стороны. Он вывернул карманы. А потом мы вместе пошли домой. Он в кимоно, а я в окровавленной юбке. От Йонни в то утро исходила такая любовь… Такой любви я больше не ощущала никогда в жизни».
К обеду 26 сентября 1995 года в Главное управление полиции пришёл факс: это была копия медицинской карты Ингелы из психиатрической клиники Южной больницы. Все даты совпадали.
— Чёрт побери, — вспоминает Туре Нессен свои мысли, — у Фаребринка есть алиби!
В Хальской тюрьме Фаребринк сидел вместе с самыми опасными преступниками Швеции. Когда в газетах стали появляться статьи о его возможном знакомстве с Томасом Квиком, он потребовал полной изоляции. Он жутко боялся за свою жизнь: что будет, если сокамерники вдруг поверят всему, что наговорил этот идиот из Сэтерской лечебницы?
Более того, он осознавал, что его могут приговорить к пожизненному заключению за двойное убийство в Лапландии, и это повергало его в шок. Однако изоляция означала и другое: он ничего не мог знать о вдруг возникшем алиби — медицинской карте Ингелы.
Несмотря на твёрдое алиби, 12 октября Фаребринка всё же отвезли в Сэтерскую лечебницу, где ему предстояла очная ставка с Томасом Квиком. На записи видно, как они сидят друг напротив друга, рядом с каждым — адвокат. На допрос также приехали Кристер ван дер Кваст, Сеппо Пенттинен, Анна Викстрём и Туре Нессен.
Первым вопрос задаёт Пенттинен: он спрашивает Квика, является ли сидящий напротив человек его соучастником.
— Это Йонни Ларссон, да, — не моргнув глазом отвечает Квик, снова рассказывает, как они познакомились в 1970‐х в Йокмокке и называет пару общих знакомых.
Фаребринк молчит, стиснув зубы, и терпеливо ждёт, когда ему дадут слово.
— Ни в каком Йокмокке мы с тобой не встречались. И парней, которых ты называешь, я не знаю. Спросите их! Это ведь так просто!
Следователи умалчивают, что уже опросили тех самых «парней». Все как один заявили: они не знакомы с Фаребринком.
Фаребринк поворачивается к Квику и спрашивает его с едва заметной улыбкой:
— Ты говоришь, мы встречались. И какая у меня, например, была машина?
— Понятия не имею, — держится Квик.
— Но ведь ты должен знать, на чём я ездил?
— Нет, — обрезает Квик, хотя до этого неоднократно говорил: у Йонни Фаребринка был пикап «Фольксваген».
Пенттинен просит Квика рассказать о тех годах, когда оба учились в Народной школе.
— Как часто и где именно вы там встречались?
— Должно быть… раза четыре, может, пять. Встречались мы обычно вечером и вместе с Г. П. и Й. брали пивко, сидели в сауне и трепались о том о сём, — говорит Квик.
— Значит, вы вместе ходили в сауну?
— Точно.
Фаребринк качает головой. По его лицу нетрудно догадаться, что он думает о Томасе Квике.
— Во-первых, я ненавижу баню. Ни за что не пойду туда по собственному желанию: там ведь дышать невозможно!
Фаребринк снова поворачивается к Квику. У него на губах — хитрая улыбка:
— Говоришь, мы были в сауне и пили пиво? А помнишь, какая у меня татуировка на ноге?
— Нет, — отвечает Квик.
— Неужели? А на спине?
— Нет, не…
— Татуировку на ноге не забудешь, точно знаю! Если бы мы действительно были знакомы, ты бы её запомнил. Вот уж могу поклясться: ты бы точно не смог её забыть.
Туре Нессен — единственный в этой комнате, кто понимает, о чём говорит Фаребринк. В полиции о Йонни обычно говорят так: «Вон идёт тот, кто всегда вооружён». На бедре Фаребринка красуется огромный револьвер.
Квик понятия не имел, что за татуировки были у Фаребринка, но после допроса начал об этом размышлять. Спустя четыре месяца в одном из писем Биргитте Столе он рассказывает, что на спине Йонни был сюжет из «Тысячи и одной ночи». Правда, эти «восстановленные воспоминания» не имели ничего общего с действительностью. На спине Фаребринка — татуировка, изображающая электрический стул. Йонни удержался и не рассказал на допросе о своих нательных рисунках, ведь это был один из немногих его козырей. Однако на Анну Викстрём куда большее впечатление произвело то, что Квику всё же удалось поведать о Фаребринке.
— Он описывает ваши предпочтения, вашу внешность. Он абсолютно не сомневается, когда говорит о вас. Должно быть, у него прекрасная память, если он и сегодня способен сообщить такие подробности, — говорит Викстрём.
— Конечно. Это и удивляет. Я вообще не понимаю, как он может тут сидеть и рассказывать такое. Откуда он вообще это всё берёт?.. — соглашается Фаребринк.
Он не находит разумного объяснения, почему Томас Квик решил втянуть его, незнакомца, в свои истории. И это Фаребринк ещё не слышал, что Квик назвал его местным рабочим, который разъезжает по Йокмокку с собственными инструментами. И уж тем более ему невдомёк, что его имя назвал Квику Сеппо Пенттинен.
На допросе Анна Викстрём представляет всё в ином свете.
— 23 ноября [1994 года] было названо десять мужчин, причём прозвучали как их имена, так и фамилии. Все эти мужчины так или иначе связаны с Норрботтеном, и в записях встречалось имя Йонни Ларссона.
Это откровенная ложь — об этом знают и Сеппо Пенттинен, и Кристер ван дер Кваст, и Томас Квик, и Клаэс Боргстрём. Но никто и бровью не ведёт.
Фаребринка услышанное не особенно впечатляет — скорее, это кажется ему подозрительным:
— В то время меня уже не звали Йонни Ларссоном! Меня звали Йонни Фаребринком.
— А я помню имя Йонни Ларссон-Ауна. А вот «Фаребринк» — нет, — вставляет Квик.
Зря он это сделал: Йонни Фаребринк выходит из себя:
— «Ларссон-Ауна», откуда ты вообще взял эту фамилию?
— От тебя, разумеется.
— От меня? Быть этого не может. Меня звали Фаребринк. А вот Ауна — это старая семейная фамилия, её носил мой отец.
Семейную фамилию «Ауна» Йонни не использовал никогда. Даже его старые друзья и знакомые не знают, что его так зовут. Фамилия значится только в официальных реестрах.
Квик же рассказывает о жившем в лесной хижине знакомом, к которому они ездили вместе с Йонни.
— Особенно помню один случай, — продолжает Квик. — Думается, для тебя это не самая приятная тема… Ну, у нас ведь с тобой там был секс. Дома у того человека мы ведь дрочили друг на друга.
— Слушай! Сказать, что я думаю о таких свиньях, как ты? Сказать? — кричит Йонни.
— Не нужно, — отвечает Квик.
— Вы утверждаете, что Йонни — гомосексуалист? — спрашивает ван дер Кваст.
— Нет, совсем нет, — отвечает Квик.
— О боже! — стонет Фаребринк.
Анна Викстрём поворачивается к Фаребринку и предлагает прокомментировать утверждение Квика.
— Нет, мне нечего ответить на такие идиотские заявления. Знаете, совсем нечего. Это просто какое-то безумие.
Глаза Йонни сужаются, и он показывает на Квика.
— Знаешь, скажу только одно! Вот так явиться и заявлять, что я — гей, знаешь ли…
— Я этого не говорил, — поясняет Квик.
— Ты патологический лжец — или как? Ты сам-то веришь в то, что говоришь? Веришь?
После перерыва Квик подробно рассказывает о том, как они с Фаребринком встретились в Йокмокке, поехали в Мессауре и совершили убийство на озере. Анна Викстрём смотрит на Фаребринка:
— Для начала, что скажете о встрече с Томасом Квиком в ресторане напротив магазина?
— А! Чушь! В том году я вообще не был в Йокмокке.
— А ресторан напротив магазина в Йоккмокке вам известен? — продолжает Викстрём.
— Нет. Знаю, что там есть магазин. Ресторана нет, — отвечает Фаребринк.
Даже следователи знают: ресторана, о котором говорил Квик, никогда не существовало. Довольно серьёзная нестыковка в его истории.
— Вам знакомо имя «Руне Нильссон»? — спрашивает Викстрём.
— Нет, — отвечает Фаребринк.
— Томас Квик заявляет, что вы вместе с ним должны были встретиться с парой человек, с которыми вы, Йонни, общались чуть раньше и которые собирались остановиться на озере Аппояуре.
— Что это за люди? — не понимает Фаребринк. — Я вообще не знаю никаких голландцев.
— Томас поясняет, что эти люди вас чем-то обидели.
— Да он идиот! Вы разве не видите, что он сумасшедший? Он несёт чушь. Он патологический лжец!
Тут Квик рассказывает о Руне Нильссоне из Мессауре — ему Фаребринк якобы угрожал ножом, перед тем как отправиться на озеро и убить супругов. После расправы он отвёз Нильссона на место преступления и показал ему растерзанные тела.
— Ну, то есть Йонни показывает, что произойдёт, если ему будут перечить, — объясняет Квик.
— Но кто, чёрт возьми, такой этот Руне Нильссон? — удивляется Фаребринк.
— Это тот человек, что проживает в Мессауре, — отвечает Кристер ван дер Кваст.
— Вы нашли его? Что он говорит?
Абсолютно всем присутствующим известно: Руне Нильссон, как и Фаребринк, полностью отрицает, что когда-либо встречался с Квиком.
— Вопросы здесь задаю я, — отвечает ван дер Кваст.
Допрос длится почти три часа, и Йонни Фаребринк начинает понимать: дела плохи. Он смотрит на Томаса Квика:
— Ты ведь никогда не встречал меня. Какого чёрта ты меня в это впутываешь? И эти чёртовы голландцы… Вам удалось узнать, как я с ними познакомился?
Он поворачивается к ван дер Квасту:
— Когда я с ними встретился?
— Вопросы здесь задаю я.
Туре Нессен рассказывает мне, как мучился во время допроса. Он знал, что ван дер Кваст напрасно пытает Йонни Фаребринка и что конец всего этого спектакля уже известен. Ему снова стыдно за свой выбор профессии.
Наконец, до ван дер Кваста доходит: он перешёл границу и допрос продолжается уже в соответствии с версией, предложенной Фаребринком.
— Как себя чувствовала Ингела? Тогда, в июле месяце?
— Она была просто никакая, когда меня выпустили, — сидела на наркоте, пока я был в тюряге. Так что ей было очень худо.
— Как у неё всё было в целом?
— Да адская жизнь была.
— Не случилось ли чего особенного?
— Нет, ничего.
Кристер ван дер Кваст бросает взгляд на Анну Викстрём. Настало время рассказать правду.
— Можешь рассказать, что мы узнали, — говорит он.
— В ходе рассмотрения различных обстоятельств дела мы обнаружили медицинскую карту Ингелы, в которой говорится о её посещении Южной больницы.
Продолжать не имеет смысла. Фаребринк мгновенно понимает, о чём идёт речь. Он размышлял над этим несколько месяцев, но теперь всё встаёт на свои места.
— А-а! Конечно! — говорит он. — У неё был психоз!
— М-м.
— А знаете, это ведь хорошо, — продолжает он. — Да, я помню.
Присутствующие с благоговением выслушивают рассказ Йонни Фаребринка о состоянии Ингелы. Его слова в точности совпадают с её показаниями. Он никак не мог связаться с Ингелой, поэтому в правдивости его истории сомневаться не приходится. Их слова, подкреплённые записью в медицинской карте, доказывают: Йонни Фаребринк не мог совершить убийство на озере Аппояуре.
