Как только мы со Стуре присели, я тут же принялся расспрашивать его о времени, проведённом в Грюксбу:

— Когда я читал материалы допросов всех, кто знал вас в Грюксбу, у меня сложилось впечатление, что для вас этот период был довольно счастливым.

— Да, это было прекрасное время, — подтвердил Стуре. — Я бы даже сказал, лучшее в моей жизни.

Стуре начал вспоминать милые эпизоды и счастливые моменты, говорить о собаках, которые были у него и Патрика, и о Рождестве в доме Улофссонов.

— Но ведь всё обернулось катастрофой, — напомнил я.

— Да, и это было просто ужасно! — сказал Стуре, несколько напряжённо сжав ладони.

— А каково было семье Патрика? — продолжил я. — Вы втёрлись к ним в доверие, а потом причинили такую боль. Разве нет?

Стуре кивнул. Помолчал. Было заметно, что он размышляет. И вдруг он спрятал лицо в ладонях и зарыдал.

— Простите, мне так тяжело это вспоминать, — с трудом вымолвил он, преодолевая всхлипывания.

Я никогда не видел, чтобы мужчина так плакал. Как ребёнок. Это было удивительно трогательно. И невероятно пугающе.

Мне стало страшно: неужели я всё разрушил? Неужели оборвал едва установившуюся между нами связь? Но Стуре собрался, вытер слёзы и подошёл к запертой двери.

— Подождите! Я скоро вернусь, — сказал он и нажал на кнопку.

Сотрудник больницы выпустил его, а через пару минут Стуре уже стоял с жестяной коробочкой, в которой лежали сотни фотографий. Мы долго перебирали их. На многих Стуре позировал и гримасничал.

Живущий во мне режиссёр думал лишь об одном: как убедить Стуре оставить мне эту коробочку на время?

На одной из фотографий я увидел женщину лет тридцати пяти. Она стояла на кухне и улыбалась на камеру. Стуре поднёс фотографию к моему носу:

— Вот ведь как интересно. Это же единственная женщина, с которой я занимался любовью, — произнёс он.

Мне показалось, он этим гордится.

— Единственная? — удивлённо спросил я. — За всю жизнь?

— Да, только с ней. На это были свои причины, — загадочно добавил он. Много позже я узнал, что под этими «особыми причинами» скрывалось огромное желание Стуре завести детей. Быть может, несмотря на свои пристрастия, он всё же был способен жить с женщиной? Нет, из этого вряд ли бы что-нибудь вышло.

Слушая рассказ Стуре и глядя на фотографию, я мог думать лишь об одном: Грю Стурвик. Норвежская проститутка, которую убили и выбросили на парковке, — и следы спермы внутри её тела. Женщина на фотографии не была Грю Стурвик! А по твоим словам, единственной женщиной, с которой ты вступал в интимную связь, была дама на этой фотографии.

«Зачем Стуре упомянул эту деталь? Уж не проговорился ли он? Или он сознательно хотел сбить меня с толку? Нет, мы ведь не говорили о Грю Стурвик — да и о других убийствах тоже, так с чего бы ему считать, что я знаю о его связи с Грю?» — вот о чём я думал, пока мы рассматривали снимки.

Когда мой визит подходил к концу, я как бы невзначай бросил:

— А нельзя ли одолжить несколько фотографий?

— Конечно, — сказал он, — берите любые.

Я взял пять: Стуре в своём ларьке; Стуре с ребятами во время поездки на очередной концерт; Стуре, с ужасом смотрящий в пустой кошелёк; Стуре за кухонным столом; Стуре рядом с летним домиком Улофссонов, где позже будет убит Йенон Леви.

Стуре позволил мне взять пять фотографий, и, по-моему, это был явный признак доверия. Покидая клинику, я знал: он согласится принять участие в моём документальном фильме. Но в качестве кого — я пока не знал.