Глава 8

Наутро Нина поднялась рано – собиралась пойти за травами. Дни стоят сухие, жаркие. Надо поторопиться, не то отцветут весенние травы, а каждому растению – свое время, чтобы срезать да высушить. Нина широкую корзинку собрала – выложила холстиной, ножик тонкий взяла да медную пластинку, чтобы растения выкапывать. Поставила широкий горшок, в который обычно корни складывала, чтобы отделить от цветов и стеблей.

В дом постучали. Нина наскоро замотала кудри платком, осторожно приоткрыла дверь. На пороге стоял молодой воин, короткий плащ его был сколот на плече круглой фибулой с изображением орла, что носить могла только дворцовая стража.

Он неодобрительно окинул взглядом Нину, задержался на небрежно завязанном платке. Неприязненно произнес:

– Нина Кориарис, аптекарша?

Она кивнула, во рту сразу пересохло.

– Великий паракимомен послал меня за тобой, чтобы проводить во дворец. Тебя ожидают к полудню.

Сделав паузу, он презрительно добавил:

– Тебе следует переодеться, почтенная Нина.

Это презрение мигом ее отрезвило и придало смелости.

– Что мне следует, я без твоих подсказок разберусь! До полудня время есть – ты у порога подождешь али как?

Тот пожал плечами.

– Приду позже, – он развернулся и зашагал по освещенной солнцем улице скорой размашистой походкой.

Нина закрыла дверь, кинулась собираться. Притирания у нее были припасены, воском запечатаны да хранились в прохладном подполе. Что-то в горшочках, расписанных Анной, что-то в низких венецианских сосудах. Одно, самое ценное, припасено было исключительно для дворца: в нежную мазь на основе трех масел – миндального, оливкового и виноградного – были добавлены вытяжка матрикарии, порошок золотого корня и золотая пыль. Спасибо Зиновии и мужу ее, что отдавали Нине по сходной цене смыв с ювелирных инструментов и полировочных кож. Она тот смыв выпаривала, а мелкие золотые крупинки растирала в пыль и добавляла в самые дорогие притирания. Кожа от того сияла. Уложив в новую корзинку горшочки, Нина обернула их чистой льняной тканью, чтобы не разбить случайно. Прикрыла сверху шелковым платком.

Фоку, что за поручениями явился, отправила домой, наказала прийти вечером.

Эх, жаль, в баню не успеть. Любила Нина городские бани. И намыться можно неспешно, от души, и новости разные узнать, и обсудить то, что в дому не всегда упомянуть можно. Но второпях в баню ходить – тоже не дело.

Нина нагрела воды, достала кусочек душистого мыла, купленного, когда еще Анастас жив был. Это мыло было дорогое, такое каждая рачительная хозяйка берегла, да только по праздникам использовала. Ополоснувшись, вытерлась холстяным отрезом, замотала влажные волосы. Набросила чистую тунику, вытерла насухо каменный пол. Выволокла мыльную лоханку во двор, слила аккуратно воду в сток, специально для таких дел сработанный. Села поближе к печке, чтобы волосы просушить да расчесать. Пока драла кудри, опять пару зубцов у деревянного гребешка сломала.

Перед сундуком с одеждой задумалась. Была у нее одна шелковая стола, оставшаяся еще с венчания. Нарядная, с широкой вышивкой по подолу и вороту. Нина выбрала ее да новую, ни разу не надеванную тунику из тонкого льна. Мафорий достала шелковый, темно-зеленый, с тонкой вязью серебряной по краю. Сокки обула добротные, закрывающие всю стопу, со слегка загнутым носом и с вышивкой.

Уложила волосы в высокую прическу, тщательно собрав все локоны и завязав их узким платком. На шею надела лунницу, привезенную Анастасом, пару серебряных колец на пальцы – свое и то, что давеча Василий подарил.

Пока собиралась, успела проголодаться. Наскоро перекусила хлебом и оливками. Вернувшемуся за ней охраннику кивнула, аптеку заперла, да неспешно пошла по жаркой пыльной улице в сторону Мезы. Воин, ни слова не проронив, держался позади.

До дворца недалеко. Можно пройти под портиками, где солнце не припекает. Впереди показалась конная статуя императора Юстиниана, что возносится над площадью Августеона между дворцом и собором Святой Софии. Так высока колонна, на которой стоит огромная статуя, что императора и разглядеть невозможно – солнце слепит. Оглядывая все вместе – великий собор, площадь, окруженную стройной мраморной колоннадой, ворота дворца, столб, украшенный каменной резьбой до самого верха, – Нина не в первый раз восхитилась красой города да умением мастеров. На площади аптекарша обернулась к провожатому, не зная к каким воротам направляться. Он провел ее мимо Халки дальше к проездной башне, доложил дворцовой страже. Их пропустили.

За стеной дворца Нина старалась вести себя скромно, по сторонам не глазеть. Но как тут удержаться, когда такая красота вокруг? И колонны белого и красного мрамора, и дворцы один краше другого. И мозаика не только на стенах, но и на полу под портиками. Розовые кусты, покрытые едва распустившимися бутонами, издавали нежный аромат. Кипарисы отделяли дорожки и, видать, закрывали хозяйственные постройки. Во дворе пахло розовой водой, кожей от лат охранников, разогретым камнем. Пыли тут не было вовсе, как будто намывали двор с мыльным корнем.

Вышел молодой евнух, отмахнулся от охранника, жестом позвал Нину за собой. Прежде чем провести в сады гинекея, потребовал показать, что принесла. Аптекарша откинула плат, которым прикрыла товар. Тот внимательно все осмотрел, кивнул. Втянул носом аромат, исходящий от корзинки.

Нина глянула на него. Одет скромно, без украшений. Лицо не греческое, скуластое, но, как и у большинства безбородых, с пухлыми щеками. Глаза черные, застывшие, только в глубине будто пламя мелькнуло и пропало.

– Откуда берешь травы свои? – спросил евнух, внимательно ее разглядывая в ответ. Нина пожала плечами:

– Это смотря какие. Одни сама собираю, другие на базаре покупаю, что-то мне с караванами привозят. А что-то муж покойный собирал еще – если правильно хранить, травы и не портятся. А тебе это зачем, уважаемый?

В глазах у него полыхнул гнев, ответил злобно:

– Дерзка больно – вопросы мне задавать не по твоему чину. Радуйся, что за тебя великий паракимомен поручился, а по-хорошему надо бы сначала в палату сторожнюю тебя, да подержать там денек, выспрашивая.

Он повернулся и пошел по коридору не оглядываясь. Нина, проклиная свою дерзость, семенила за ним. Идти с достоинством не получалось. Полы были изукрашены мраморной мозаикой, аж ступать боязно, да блестели как морская гладь – того и гляди, поскользнешься.

Проведя Нину по каменным ажурным переходам с колоннами и нишами, в которых стояли то изящные вазы, то мраморные статуи, служитель вывел Нину ко входу в сады. Здесь велел стоять, а сам бесшумно испарился. Ждать пришлось долго. Нина успела рассмотреть и кусочек сада, утопающего в цветах, и мозаику на полу и под потолком. В глубине сада виднелась шелковая крыша шатра. Оттуда доносились звуки арфы, приглушенный смех.

– Здравствуй, Нина.

Она вздрогнула и обернулась на голос великого паракимомена, поклонилась почтительно.

– Я тебя провожу к императрице. Она сегодня скучает, приказала привести тебя, чтобы ты ей рассказала, как свои снадобья готовишь. Василисса к церемониалам относится не слишком трепетно, так что не бойся. Но обращаться первой к ней нельзя – жди, пока она тебя спросит. Или ее патрикии. Зóста патрикия по правую руку от императрицы – самая главная. Это почтенная Капитолина. Та еще язва. За церемониалом следит больше, чем сам препозит. Ее замуж никак не выдадут, умна слишком, всех женихов распугала. Не бойся – шума от нее иногда много, но душа добрая. Остальные патрикии смотрят на императрицу – как она себя с тобой вести будет, так и они.

Нина опять лишь поклонилась, от волнения боясь вымолвить слово.

Великий паракимомен поправил расшитые жемчугом поручи на рукавах шелковой туники, провел белой холеной рукой в перстнях по богатой далматике и, качнув Нине головой, чтобы следовала за ним, вошел в сад.

Императрице уже доложили о приходе аптекарши. Как только Василий подошел к шатру, где на резном широком кресле, утопая в шелковых подушках, полулежала императрица, как прекрасные девушки из свиты зашептались, поглядывая на приотставшую Нину. Великий паракимомен поклонился. Императрица указала Василию на кресло рядом, произнесла глубоким, чуть ленивым голосом:

– Садись, брат и паракимомен. Я вижу, ты, как и обещал, привел мастерицу, чьи притирания мне полюбились. Пусть подойдет ближе, хочу на нее посмотреть.

Нина, повинуясь жесту Василия, сделала несколько шагов и оказалась под навесом шелкового шатра. Поклонилась низко, выпрямилась. Стояла молча, опустив глаза, позволяя императрице и ее патрикиям разглядеть себя. Позади кресла стояли два молодых евнуха с опахалами из огромных перьев. Искусно выкованные курильницы в углах шатра источали аромат амбры и камфоры.

Императрица обратилась к Нине:

– Как тебя зовут?

– Я Нина Кориарис, великая василисса.

– Почему ты не падаешь на колени перед своей императрицей? – гневно обратилась к ней Капитолина.

– Прости меня, почтенная зоста, я не бывала во дворце и не знаю правил. Вижу, что ты не на коленях стоишь, а сидишь на мраморе. Вот и подумала, что раз красавица Капитолина сидит, значит, мне постоять следует из почтения к великой императрице и уважении к ее зоста патрикии.

Капитолина в гневе повернулась к Василию, открыла уже рот, но раздался тихий смех императрицы.

– Капитолина, не гневайся на почтенную женщину. Я специально попросила Василия не обучать ее этикету, хотела посмотреть, как простой народ общается. И, смотри-ка, тебя красавицей назвала – видать, что-то усмотрела в тебе.

Капитолина красавицей не была. Нос крупный, сросшиеся брови, хотя овал лица был хорош. Глаза большие, яркие, с опущенными внешними уголками. Черные волосы назад зачесаны. Над лбом тонкая диадема, с которой жемчужные ниточки спускаются по сторонам лица.

Выслушав василиссу Елену, Капитолина склонила голову, тихо фыркнула, отвернувшись, отчего тонкие нити жемчуга качнулись.

А Елена продолжала разглядывать свою гостью. Нина и сама понимала, что больно уже ее наряд скромен, да сама она худовата. На базаре говорили, что василевсам нравится думать, что народ богато живет. По стати да по фигуре в большом городе о достатке судят. Аптекарше василиссу свою и порадовать нечем, кроме товара своего.

Однако знает Нина, что богатство да титул от горя и болезней не могут защитить. Она на мгновение подняла глаза, глянув на императрицу с сочувствием. Чай не только притирания во дворец продавала. Елене этот взгляд, видать, не понравился. Она нахмурилась.

– Принесла ли ты свои товары, мастерица?

Дамы, внимательно следившие за своей повелительницей, немедленно подхватили то же выражение лица и настроение. Кто-то нахмурился, кто-то отвернулся от Нины. Одна Капитолина, как будто нарочно в противовес императрице, милостиво повернулась к Нине. Без улыбки, но и без былого осуждения.

Нина, справившись с волнением, быстро оглянулась в поисках какой-нибудь лавки или столика, куда можно товар поставить. Не увидев подходящего, опустилась на колени, сняла с корзинки плат и расстелила на мраморных плитах. Сноровисто достала и разложила льняные мешочки, от которых исходил горьковатый запах трав, маленькие расписные горшочки, завязанные промасленной тканью. С низкого глиняного горшка сняла тряпицу, явив взорам влажно поблескивающую черную массу. Закончив с приготовлениями, посмотрела на императрицу, ожидая позволения говорить.

Но Елена молчала, переводя взгляд с расставленных горшочков и сосудов на аптекаршу и обратно. Нина смотрела на императрицу, пытаясь понять, за что осерчала она. Может не там товар разложила? Или не церемонии какие не соблюла? Несчастная аптекарша уже собралась молитву возносить. Она растерянно глянула на Василия. Что делать-то? С чего вдруг императрица осерчала?

Великий паракимомен не промолвил ни слова, лишь в задумчивости крутил на пальцах свои перстни, время от времени окидывая быстрым взглядом Елену и девиц. На секунду задержал взгляд на лице Капитолины, та наклонила голову.

– Рассказывай про товар, – раздался наконец грудной голос василиссы.

– Это сборы трав для сна. Их можно рядом с изголовьем положить или над ложем повесить. От них засыпать будешь хорошо, и сны если и будут сниться, то радостные. Я их и с лавандой делаю, и с розой, кто какой аромат больше любит, – Нина взяла один из мешочков и подняла, не очень понимая можно ли ей подать его императрице в руки.

Капитолина тут же сделала знак одной из красавиц, что стояли вокруг, та подхватила мешочек, вдохнула аромат и, склонившись перед императрицей, подала. Елена небрежно взглянула, со вздохом взяла в руку, унизанную перстнями и браслетами, поднесла мешочек к носу. Почти сразу отдала, задержав на мгновение взгляд на изображении листка в углу. Повернув голову к Нине, кивнула той милостиво, чтобы продолжала. А стайка придворных дам передавали друг другу мешочек, нюхали, хихикали, пока Капитолина не обратила на них свой тяжелый взгляд.

– Это, – Нина подняла горшочек с черной массой, – глина из Асфальтового моря. Нам ее давно привозят, она хорошо помогает кожу очистить да разгладить. Я в нее добавляю масла, что опять же для чистоты кожи хороши, да перламутр из ракушек перетираю. А глину эту надо на лицо да руки намазывать, а потом ждать, пока молитву Богородице прочитаешь десять раз. Тогда можно смыть простой водой вначале, а после вот этим настоем, – Нина указала на маленький горшочек. – Он и всю остатнюю черноту смыть поможет, и лик оставит мягким и ароматным. Если императрица позволит, я позже на одной из красавиц покажу, что с кожей-то делается после этого средства.

– А тут у меня разные притирания на основе масла оливкового, да масла миндального, да с травами, что лицо отбеливают. А вот с семенами овса и лаванды масло. Оно и для рук, и для лица, и для тела очень хорошо. Кожа становится гладкая, нежная.

– А вот… – Нина уже не могла остановиться, начав говорить о любимом деле, но тут заметила, что Елена отвернулась и демонстративно зевнула. Нина, как споткнувшись, замолчала. Все смотрели на императрицу. Она, вздохнув, повелела:

– Все уйдите, одна с мастерицей говорить хочу.

Чуть замешкавшись, патрикии с перешептыванием удалились. Последними ушли Капитолина и Василий, тоже в недоумении, до последнего момента ожидая, что их василисса оставит. Когда все спрятались от солнца в беседке поодаль, Елена обратила свой взор на Нину:

– Ты продаешь отвар Василию для успокоения?

– Да, великая василисса…

– Ты знаешь, для кого он предназначен?

Нина кивнула. Императрица спокойно и невыразительно, как будто обсуждала обыденный церемониал, произнесла:

– Я надеюсь, паракимомен сообщил тебе, что если хоть одна душа узнает…

– Не унижай меня недоверием, великая, молю тебя. – Нина подняла глаза и встретилась с глазами матери, измученной беспокойством о судьбе своего сына. – Я никогда не открываю тайн моих заказчиков, не посмею даже подумать о том, чтобы беду навести на тебя и детей твоих. Господь мне свидетель!

Нина истово перекрестилась. В ту же секунду, устыдившись своей смелости, прижала руку ко рту.

Василисса и правда смотрела на нее в изумлении, красиво изогнув левую бровь. Помолчав, она устало произнесла:

– Отчего ты такая смелая, Нина Кориарис? И со мной разговариваешь, не боясь, и, Василий говорит, одна в лавке справляешься, и с эпархом договариваешься. Откуда в тебе, простой горожанке, столько дерзости?

– Прости меня, госпожа, я не умею иначе говорить-то. Это не от смелости, а от невежества моего. И вот лавка – что же остается мне делать, если муж мой теперь в царствии небесном, а меня Господь, не ведаю за какие грехи, в этом мире оставил. Вот и держу аптеку нашу, как умею. Да, многие лекари отказались у меня травы да настои брать. Непорядок, говорят, если женщина сама готовит да торгует. А кто-то и остался в заказчиках. Это уж не те, кто считает женщину чуть лучше дворовой скотины. А что до эпарха-то, так все мы люди, ежели с почетом да уважением отнестись да все подати платить исправно, отчего же не договориться. Ты вон, тоже женщина, а мудрость твоя всем в городе Константина известна. Ты прости меня, великая василисса, ежели что не так я сказала.

Елена усмехнулась.

– Хорошо. Расскажи мне, что в том настое, что для него готовишь. Действует он хорошо, лучше того, что наш дворцовый лекарь приносит.

– Так травы там. Горицвет и заячья трава. Они лучше всего помогают, когда буйство человека охватывает. Главное, случайно не дать больше, чем нужно. Для отрока-то четверти секстария в день достаточно. А если перестанет помогать, так я другое подберу снадобье. У древних мудрецов в трактатах написано, что такое состояние частенько с возрастом проходит. Не мучай себя, великая, выправится твой сын.

Тишина прерывалась лишь легким шорохом шелка, который сминала пальцами императрица, да пением садовых птиц. У Нины немилосердно ныли колени, на мраморе долго не простоишь. Но она боялась пошевелиться. Наконец Елена произнесла:

– Мой сын скоро придет навестить меня, хочу, чтобы ты его увидела. Он красив, как его отец, и будет так же умен, когда вырастет. Но ему не хватает силы характера и терпения. Ты познакомишься с ним. А сейчас ступай и позови ко мне Василия. Сама останься с моими патрикиями – у них к тебе тоже могут быть вопросы. Им скажешь, что о притираниях для лица беседовали.

Нина молча поднялась с колен, едва не застонав. Поклонилась низко. Поправила мафорий и степенно направилась в сторону мраморной беседки, где толпились дамы.

Василий, похоже, развлекал патрикий разговорами на богословские темы. Лица девушек были унылы и полны терпения. Увидев Нину, они приободрились. Аптекарша, поклонившись Василию, передала ему желание императрицы говорить с ним. Озабоченно нахмурившись, он пошел к шатру полной достоинства походкой.

Капитолина начала расспрашивать про притирания, но ее, невзирая на сан, вскоре перебили. Дамы, одна за другой, щебетали, узнать хотели то про морщинки, то про белила, то про отвар для блеска волос. Нина отвечала обстоятельно, с удовольствием. Пообещала прислать еще и мешочков для хорошего сна, и мазь от морщинок, и отвар для умывания, и полоскание для волос. В конце концов Капитолина прикрикнула на расшумевшихся красавиц.

А к императрице тем временем подошел безбородый прислужник, впереди которого шагал мальчик. Стройный отрок, на вид чуть старше десяти лет, с кудрявыми каштановыми волосами, одетый в шелковую тунику желтого цвета, шагал набычившись. Василий, поговорив с ним, а затем с императрицей, махнул Нине рукой, чтобы подошла. Капитолина встала было тоже, но Василий отрицательно покачал головой. Та раздраженно выдохнула, села на мраморную скамью.

Нина торопливо вернулась в шатер, опять поклонилась. Распрямившись, взглянула на наследника и соправителя василевса внимательно. Красивый мальчик, но выражение лица неприветливое. Взгляд голубых глаз в обрамлении черных ресниц (и правда в отца, подумала Нина) был злым и несчастным.

– Ты кто такая? Что умеешь? – спросил Роман.

– Сын мой, это Нина-аптекарша. Она готовит отвары и притирания для меня и моих патрикий.

– Я хочу сам с ней говорить, – Роман мрачно посмотрел на мать. Та, слегка вздохнув, наклонила голову.

– Отвечай! – резко прикрикнул Роман на Нину.

– Зовут меня Нина. Я, как и сказала твоя матушка, готовлю лечебные отвары да средства для красоты. Сама травы собираю, сушу их да смешиваю, чтобы в болезни людям помогать.

– Это что же, любые цветы и травы использовать можно?

– Не любые, упаси Господь. Есть и ядовитые, есть такие, где корень ядовит, а цветы лечат. И наоборот бывает. Поэтому, чтобы в травах разбираться да знать, что собирать и как сушить, долго учиться надо.

– Значит, ты и яды готовить умеешь? – в глазах паренька мелькнул неподдельный интерес.

Нина смутилась, глянула на императрицу. Та повернулась к сыну:

– Роман, яды готовить запрещено законом.

Лицо наследника покраснело, дыхание участилось, он в гневе повернулся к матери, стискивая зубы. Василий немедленно встал перед ним, положив ему руки на плечи и крепко сжав.

– Наследник великого императора не опозорит свою семью недостойным царственной особы гневом.

Роман дышал тяжело, успокаиваясь. Взглянул на Василия злобно, зыркнул на Нину, что стояла ни жива ни мертва.

– Я желаю, чтобы эта женщина ответила на мой вопрос, – проговорил наследник сквозь сжатые зубы.

– Я отвечу на твой вопрос, господин, – сказала Нина тихо. – Яды я не готовлю, не беру грех-то на душу. Но иные растения и настои могут принести вред, если выпить их больше положенного. Некоторые могут и отравить. В этом саду нет ядовитых растений, но в горах да в полях всем надо быть осторожными. А если тебе интересно, есть известные книги при монастырях да соборах, да в императорской библиотеке, где все про травы лечебные написано. Их читать приходится тем, кто хочет людям помогать да от болезней спасать.

Нина говорила неспешно и размеренно, звук ее голоса становился все тише, убаюкивая. Наследник успокоился, плечи его опустились.

– А от мора тоже есть отвары? Я про Юстинианов мор читал, – он глянул мельком на Василия.

– От мора не знаю я лечения, – развела руками Нина. – В книгах написано, чтобы мор остановить, за чистотой тела и рук следить надобно да заболевших подальше от здоровых людей селить. Травами окуривать комнаты, мыть все в перекисшем вине. А в остальном воля Божья. Может, дворцовые лекари знают, как от мора лечить, а я нет.

– Не-е, они тоже не знают, – протянул наследник задумчиво.

– На все Божья воля, Роман. Лекари да аптекари делают, что умеют, но, если Господь захочет наказать нас за грехи, ничто не спасет наши души, кроме молитвы и безгрешной жизни, – вмешался Василий.

Императрица, нервно звякнув браслетами, произнесла:

– Роман, подойди ко мне.

Она что-то тихо говорила ему, гладила по волосам, улыбалась. Он хмурился, потом тоже улыбнулся, кивнул. Зашептал ей что-то на ухо, поглядывая неприязненно на Василия.

Елена велела Нине подать ей пару мешочков с ароматными сборами для сна, вложила их в руку сына. Он понюхал, чихнул, с подозрением глянул на Нину, потом поклонился матери. Та ему улыбнулась, что-то сказала совсем тихо. Обратив взгляд на паракимомена, императрица произнесла:

– Василий, проводи наследника в его покои. Да вели принести рогаликов ему сдобных.

– Великая госпожа, твой сын злоупотребляет сладостями, то грех чревоугодия. Но я сделаю, как ты сказала, – покорно ответил Василий.

Роман и его наставник, поклонившись василиссе и не глянув на остальных, вышли из шатра и направились к сводчатым переходам.

– Что скажешь? – Елена повернулась к аптекарше.

– Красивый мальчик. Любви ему не хватает. И свободы. Мал еще, а забот уже вон сколько. Потому и норов у него необузданный. Но это пройдет, нет у него никаких признаков безумия. Опять же, единственный наследник, избалован, наверное, – задумчиво произнесла Нина.

Спохватившись и вспомнив с кем и о ком говорит, она опять закрыла рот рукой, повернулась к василиссе, склонилась низко.

– Прости меня, прости дерзкие речи, – повинилась Нина.

Но императрица лишь устало махнула рукой.

– Думаешь, исправится норов у Романа? Ему империей управлять, отец его учит всем наукам и церемониям. И жалуется, что неусидчив наследник да не прилежен.

– Не видно мне у твоего сына никаких примет болезни душевной. Ты прости мне слова мои, а все же власть и богатство детям часто норов портят. Избалован он был почетом да вниманием, вот и ведет себя необузданно. Не знаю, чем помочь ему. Во дворце ничего не изменить, к нему так и будут как к соправителю относиться, все указания выполнять. Да только слишком много в нем жизненной силы, чтобы лишь книги читать да церемонии соблюдать. Ему бы в басилинду поиграть с мальчишками да в бронзовую муху, – Нина улыбнулась, вспоминая шумные ватаги пацанят на улицах города.

– Его отец с ним только в затрикиóн играет, даже заказал янтарные фигурки у аргиропрáтов. Роман будущий василевс, кто же осмелится с ним в басилинду играть? – вздохнула Елена.

– Твоя правда, великая, – не стала спорить аптекарша.

– Хорошо, что ты пришла Нина. А теперь ступай позови моих патрикий. А товар свой оставь. Капитолина распорядится, чтобы тебе заплатили. И жди новых заказов. Про то, о чем мы с тобой говорили, молчи.

Нина низко поклонилась, подхватила корзинку, пошла к мраморной беседке опять.

Капитолина пообещала прислать завтра с утра деньги. Указав Нине, по какой дорожке идти, чтобы напрямик выбраться из садов, она сказала, что любой охранник ее выведет по переходам за ворота. А сама поспешила к императрице да оставленному на растерзание патрикиям товару.