Глава 20
Свободное волеизъявление

На избирательном участке, который обосновался в родной шестой школе, преобладало ощущение праздника.

В холле, под портретами Государя и Наместника на скрипочке наяривала разодетая в пух и прах десятиклассница Легенькая, рядом с ней бацал на аккордеоне Кузьменок — талантливый парень из восьмого класса, мотая кудрявой брюнетистой шевелюрой. Я бы сказал, что они играли что-то гномское народное, если бы в залихватских этих мотивах явственно не слышалась до боли знакомая «Хава Нагила». С другой стороны — параллели между кхазадами и ашкенази были более чем очевидными, так что одно не отменяло другое.

Причина такого репертуара стала для меня понятной, когда я заглянул в буфет, который устроили на входе в столовую, перетащив туда прилавки и столы.

Целая делегация бородатых кхазадов, принаряженных в брючки, рубашечки, жилетки и безразмерные пальто, в сопровождении таких же нафуфыренных дебелых кзазадок поддерживали себе праздничное настроение добрыми порциями водки из стеклянных лафитничков, закусывая четвертинками черного хлеба с лучком и селедкой. Фрау тоже не отставали, но вприкуску предпочитали потреблять шоколадные конфеты — с ликером. Закусывать водку ликером — это почти то же самое, что есть мясо с мясом. Вот такие неочевидные параллели белорусско-кхазадского симбиоза…

Заправившись в буфете, гогоча и пританцовывая под народную музыку, гномы двинулись к столам избирательной комиссии, дабы выразить свою волю и демократически, тайно, свободно и равноправно выбрать представителя в земщину.

Вообще-то участок для голосования, который разместился в нашей шестой школе, покрывал в большей степени частный сектор, а кхазады в частном секторе не очень-то приживались, и приусадебное хозяйство вести не любили. Им была милее плотная многоэтажная застройка и грохочущие цеха фабрик и заводов — может быть, сказывалась генетическая память многих поколений предков-подземников? Несколько четырехэтажных зданий на улице Рокоссовского, где я косил траву в начале свое учительской карьеры в этом мире, все-таки к нам относились — оттуда и прибыла вся эта шумная компания.

Им было плевать на тайну голосования: они живо обсуждали свой выбор и тыркали друг друга в бока, и хлопали по плечам, одобряя или не одобряя голос собеседника, иногда даже переходя на душевный такой матерок на шпракхе, покидая кабинки и запихивая бюллетени в щель специального прозрачного ящика. Но границ бородачи и их дамы не переступали: я наблюдал за этим весьма пристально.

А что мне еще оставалось делать? Я же наблюдатель! То сидел за столом, то ходил туда-суда, время от времени помогая раздухарившимся мещанам найти выход и покинуть стены школы. Все-таки попытки звоном мелочи в карманах подкупить Легенькую и вынудить ее сыграть «Мурку», «Цыганочку» или «Священный Байкал» — это уже слишком! Во-первых — она несовершеннолетняя, а во-вторых — у нас тут школа, а не какой-нибудь кабак, хотя перепутать, в принципе, можно.

Вдруг я вздрогнул: скрипка и аккордеон затянули мелодию, до боли напоминающую увертюру из советского фильма про Шерлока Холмса! Завертев головой я обнаружил сначала Элессарова, который с ошалевшим видом придерживал дверь. Он едва ли не галантный поклон изобразил! Это было весьма странно, для его-то независимой творческой натуры!

Но потом вопросы у меня отпали: великолепная женщина, которая вошла в вестибюль, имела все права на то, чтобы перед ней преклонялись. Эльфийка! Вот как вы себе представляете эльфийских королев? Высокие, стройные, величественные, светлые, холодные, манящие, прекрасные как звезды в зимнюю ночь, да? Вот она такая и была. В такую влюбиться у нормального мужика и идеи не возникнет. Такой можно полюбоваться как готическим собором каким-нибудь, проводить взглядом, или замереть с открытым ртом, а потом переглянуться с товарищем и сказать:

— Да-а-а-а… — а в душе додумать: «Но нет!»

Но Элессаров не был нормальным человеческим мужиком. Он был мужиком эльфийским, и на нормальность не претендовал. И смотрел на Лучиэнь Иллидановну (я на девяносто девять процентов был уверен что это она) почти так, как я смотрел на Ясю. Дурак дурака видит издалека, все влюбленные немного родственники. Правда, в его взгляде прослеживлалось чуть больше обожествления и неуверенности чем следовало, я бы так сказал.

Трудовик и гимназическая директриса перебросились парой фраз на эльфийском, потом трудовик поцеловал ей руку и исчез, успев глянуть на меня умоляюще. Что он хотел этим сказать — я не понял, но инициативу перехватил.

— Суилад, Лучиэнь Иллидановна, амин наа туалле, — я постарался быть галантным.

— Амин синта лле? — удивилась эльфийка.

— Не думаю, что вы меня знаете. По крайней мере — не лично. Меня зовут Пепеляев, Георгий Серафимович, учитель истории, географии, обществоведения…

— И давешний рыцарь, владетель Горыни! — ее глаза сверкали как большие сапфиры. — Человек с двойным, а то и тройным дном.

— ДА НУ ЕЕ НАФИГ, — сказал дракон. — СТРЕМНАЯ КАКАЯ-ТО! ЕЙ ГОДИКОВ-ТО СКОЛЬКО? ДВЕСТИ? ПОШЛИ ОТСЮДА, А? ЧАЮ ВЫПЬЕМ ТАМ… ИЛИ ВОДОЧКИ…

Эльфийка прищурилась, как будто что-то почуяла, но ничего не сказала.

— Я к вашему участку приписана, вообще-то, — заявила она. — У меня дом на Речной, на склоне.

Еще бы, чтоб эльфийка — да в квартире жила! Нонсенс!

— Дайте вашу руку, Пепеляев, и проведите даму к избирательной комиссии! — безапелляционно заявила она.

И, лесные бесы ее забери, ухватила бы меня под локоть, точно, если бы не Гутцайт! Ингрида Клаусовна возникла как будто из-под земли, и все лицо ее выражало расовую ненависть к эльфам в целом и глубокую неприязнь к коллеге из гимназии — в частности.

— Айн шайсдрек верде их тун, вот что надо говорить в таких случаях, Георгий Серафимович. Просто вы человек интеллигентный, и позволить себе такое при дамах не можете, — заявила она. — Хуябенд, Лучиэнь Иллидановна! Давайте я вас сама проведу, я председатель комиссии и смогу о вас позаботиться. О, шайзегаль, мне на ваши шлямпише виксиеше кунштюкен глубоко шайз драуф, если честно. Георгий Серафимович, не стойте, приведите из седьмого кабинета хор третьеклашек и Аллу Адамовну, она им подыграет… Смотрите, какая у нас взмыленная Легенькая! Им точно пора смениться!

Легенькая взмыленной не выглядела, но нашу школьную кхазадскую валькирию это ни разу не интересовало: сейчас передо мной, похоже продолжала разыгрываться партия между двумя давними соперниками, и начало ее было как бы не во времена убийства короля Тингола и Битвы в Тысяче Пещер. Что бы там между этими двумя титанами системы образования не происходило — я был на стороне Гутцайт. Он была наша, местная, тутэйшая, и всякие распрекрасные Лучиэни могут, как бы это сказала Ингрида Клаусовна, ферпис дих. Полным ходом.

Так что я подхватил Легенькую и Кузьменка, и их инструменты, и уволок в седьмой кабинет, чтобы ошарашить Аллу Адамовну новостью:

— Ваша очередь выступать!

— Но полчаса еще… — возмутилась учительница пения, а потом сникла. — Ладно, сейчас еще разок «Лявониху» прогоним — и пойдем. Дети! Внимание! Начали!

— Лявонiха, Лявонiха мая!

Нехай цябе любiць чорт, ды не я! — надрывались третьеклашки.

Когда я уже собрался покинуть сию шумную обитель музыки, Легенькая догнала меня в дверях и спросила:

— Георгий Серафимович, а это кто была такая страшная? Ну, на принцессу похожая? Иллидановна, да?

— Ага, — кивнул я.

— А мне гимназисты рассказывали что она самая лучшая в мире… Мне так не показалось! — девочка была очень искрення в своих эмоциях. — Она как… Как оголенные провода!

— Мне тоже так не показалось, — кивнул я и пошел дальше исполнять обязанности наблюдателя. — И сравнение с проводами — очень точное.

* * *

Голоса посчитали ближе к полуночи. Победил какой-то тип по фамилии Зарезако, я вообще понятия не имел, кто это, меня его личность мало интересовала. Может и зря, может — хороший мужик, но в плане выборов я больше за Зборовоского болел, а его на другом участке выбирали. Так что когда вся эта вакханалия с шуршанием бумажных листков и демонстрацией каждого из них на камеру прекратилась, и результаты были зафиксированы в протоколах, эти самые протоколы увезли в уездный избирком, я вышел на крыльцо и достал телефон.

Сомнений у меня было много. Звонить, не звонить… Он не спит, это я знал точно. И такая просьба, в такую нервную ночь — это было откровенно стремно. Но приплетать еще кого-то — вовсе безрассудно. Потому я глубоко вдохнул стылый осенний воздух и мигом набрал нужный номер на сенсорной клавиатуре. После трех гудков мне ответили:

— Это что такое случилось, что сам владетельный пан рыцарь мне звонит и не брезгует? — голос Холода казался веселым. — Что, хочешь порадоваться, что твоего соседа выбрали? Выбрали-выбрали, девяносто процентов голосов его…

— Выбрали и выбрали, — вяло откликнулся я. — Тут такая ситуация… Мне нужна встреча с Кшиштофом.

— В смысле…? — кажется, Холод слегка обалдел от услышанного.

— С Радзивиллом. Дело срочное и очень-очень серьезное. И ни одна аристократическая душа не должна об этом знать. Только я, ты, твой брат и Кшиштоф. Еще раз — важнее на данный момент ничего и быть не может. Чтобы заинтересовать их, можешь сказать, что это по поводу недополученного приданого.

— Темные дела-а-а… — протянул мафиози. — Странные дела. В принципе… В принципе я тоже хотел позвонить братику. Давно не разговаривали, вопросов много. Ты пообщаешься с Кшиштофом, а я — со своим младшеньким. Место я организую.

— Лучше бы в Мозыре, в Орде. На нейтральной территории, — предложил я.

— Без сопливых разберусь! — отрезал Холод. — Ты попросил — я сделаю так, как считаю нужным. Или не сделаю вовсе!

— Ладно, ладно, — я пошел на попятную. — Звони в любое время, чем раньше — тем лучше.

— Гляди, чтобы не через десять минут. Не ложись спать, Пепел!

— Тут выспишься, — буркнул я, и нажал отбой.

* * *

Шел третий час ночи. Я с ужасом думал о завтрашнем — то бишь, уже сегодняшнем утре, и утешал себя мыслями о том, что завтра — воскресенье, и уроков нет. С какой рожей бы я вел уроки, и какую дичь бы нес после такого трудного дня и безумной ночи — и представить себе страшно.

Холод ковырял ножом заляпанную краской столешницу, я — качался на стуле, который и без того готов был дать дуба. Мы ожидали Радзивилла в конторе заброшенной молочно-товарной фермы, недалеко от границы Вышемирского и Мозырского уездов, в местечке, которое называлось Глинная Слобода. Глины тут был слишком много, а вот со свободой дела обстояли не очень: на кой черт нужна свобода, если тут никто не живет? А раньше завидное было место для поселения — Слобода на то и Слобода, чтоб там посвободнее дышалось, чем в окружающих юридиках…

— Ну что? — спросил я.

— Что — что? Едут, наверное! — отмахнулся Холод. — Смотри, будь готов. Они сильно на тебя злые.

— Плевал я на их злость, — ухмыльнулся я.

— Да и я плевал, — он сунул руку в карман и продемонстрировал мне золотой шарик, похожий на снитч из истории про Гарри Поттера. — Знаешь что это?

— Полицейский негатор магии, насколько я понимаю, — память Гоши подкинула мне подходящие образы. — Наши, армейские, выглядели куда более практично: никакой позолоты, чисто черные и матовые. Знатная штуковина. Теперь нам обоим тоньше лезвия их выбрики.

— В случае чего — я беру на себя братика, — мрачно кивнул Холод. — Черт знает, на чью сторону я встану, если вы с ним подеретесь. А вот сам мелкому навешать смогу без зазрения совести.

— Все правильно, — вышемирский крестный отец действительно мыслил рационально, это стоило признать. — А я совладаю с Кшиштофом, в конце концов — это будет продолжением разборки двух аристократов, это более-менее приемлемо. Главное, чтобы они не притащили с собой всю королевскую конницу и всею королевскую рать…

— Не притащат. Чем больше свидетелей, тем сильнее вероятность того, что суть разговора выплывет наружу, — и этот аргумент тоже был веским.

Где-то в небесах загрохотало, потом раздался вой, как от «юнкерса» в старых фильмах, и рядом с фермой что-то грохнуло. Холод был спокоен, так что и я не стал дергаться. Наверняка наши визави прибыли каким-то нестандартным магическим способом… Как будто подтверждая мои слова, раздались быстрые шаги и негромкая ругань, а потом в помещение вошли Кшиштоф Радзивилл с Жевуским, оба — в обгорелой, еще тлеющей в некоторых местах одеждах.

— Ну же! — сказал молодой некромант. — Где оно? Давай его сюда, Пепеляев, немедленно!

— М? — честно говоря, от такой наглости я опешил. — Серьезно?

Холод смотрел то на меня, то на Кшиштофа, то на своего братца, и никак не мог понять, что ему делать. А потом, видимо, все для себя решил, встал со своего стула, сунул нож в рукав пальто, и проговорил:

— Общайтесь, панове! Нам с братом тоже есть о чем поговорить… — и, не подразумевая возражений, ухватил за руку толстяка и поволок наружу.

Я взглядом указал Кшиштофу на стул напротив себя.

— Садись, Радзивилл.

— Пф! — он обошел стол по кругу, уперся кулаками в столешницу и, нависая таким образом над всей окружающей обстановкой, принялся сверлить меня взглядом.

— Можешь не садиться, дело твое. Но ситуация следующая: я вроде как понял, зачем тебе на самом деле нужен был Вышемир, Ядвига и Горынь, — меня знатно рубило спать, и я едва держался, если честно.

— Да неужели? — молодой некромант был свеж и полон дурной энергии, и это жутко бесило. — Так просвети меня!

— Статус внутри семьи, наследование — все это прекрасно. Но Вышемир с его нефтепромыслами по сравнению с реликвиями Черного Радзивилла это так — мелочи, м? — вот тут я увидел, что его на самом деле пробрало.

— Да что ты знаешь о… — вскинулся Кшиштоф.

— То, что мне рассказал твой далекий предок, однако! — парировал я, и тут он заткнулся и сел на стул, давая мне возможность продолжать. — В подземельях Горыни я встретил лича, такого, знаешь ли, мощного, хорошо сохранившегося, который запросто натравил на меня не то три, не то четыре десятка мертвецов. Они, ксати, тоже не выглядели сгнившими зомби, а вполне себе элегантно смотрелись и резво махали саблями и прочими острыми железяками…

— Пепеляев! Ты — трепло! Говори, зачем позвал, иначе, клянусь магией, я… — порочное лицо Радзивилла налилось кровью, он явно закипал от ярости.

— Я пообещал Николаю Радзивиллу Черному передать его наследство первому из его потомков, кого я встретил. Увы и ах, это был именно ты. Я — идиот, пообещал что-то в темную, точно как те простаки из старых сказок. Мол, «отдай мне то, чего дома не знаешь» и все такое прочее, — он готов был опять начать требовать, но я остановил Кшиштофа решительным жестом руки и закончил: — Но как именно я это тебе вручу — это не обговаривалось. Поэтому я могу легко и запросто заявиться в Несвиж, записаться на прием к главе рода, или к твоему папеньке, и при всех вручить тебе гетманский жезл и кольцо некроманта — и только. А могу — один на один, в условленном месте передать эти же артефакты, а еще — полный готический доспех… Я — нулевка, ты знаешь, и мне тоньше лезвия все эти магические штучки, но ты можешь сам посмотреть, у меня и фоточки есть, а?

— Показывай! — огонь в глазах Радзивилла явно говорил о том, что я сумел его заинтересовать.

Он вцепился в мой смартфон как коршун в добычу, принялся свайпить пальцами по экрану, едва ли не облизываясь. Ну что за дерьмо, право слово? Почему такие сокровища должны достаться такому первостатейному мерзавцу?

— Чего ты хочешь? — он вернул мне гаджет, и было видно, что впечатление на Кшиштофа мне произвести удалось.

Да и разгадать подоплеку его действий — тоже. Яся, Вышемир, заход в больничку в самом начале здешней моей эпопеи и подкат ко мне как к представителю рода Пепеляевых-Гориновичей — старых хозяев Горыни — все это были только части планов по овладению сокровищами легендарного предка. Интересно, что за сила таиться в вещичках бывшего канцлера Великого Княжества Литовского? Или — не интересно? Плевал я на их разборки, если они не коснуться моего города, моих близких…

— Я хочу договор, составленный честь по чести и подписанный кровью, — выдал я. — Что ты не тронешь Вышемир до конца дней своих, и что будешь отговаривать всех остальных нас трогать. Не тронешь меня, моих сторонников, родственников и друзей, любимых и близких.

— Ха! — сказал он. — Как старомодно. Договор, подписанный кровью? Допустим, допустим. Если клятвы на магии тебе не достаточно — то могу и подписать. Это все мелочи, пустяки. Пшекленты Высамеж и пшекленты хлопи, — он снова перешел на свою панскую гаворку, даже «Вышемир» произносил с эдаким польским прононсом — «Высамеж», ну надо же! — Но ты понимаешь, Пепеляев, что не я один точу на вас зубы? Твой городишко — это лакомый кусочек, который хозяин бросил в миску собакам, погрозил пальцем и отвернулся… Как думаешь, погрозить пальцем — достаточно для своры псов?

— С псами я разберусь… Это, между прочим, вторая часть сделки. Скажи мне, что это не ты натравил кхазадов на Зборовского, ясновельможный пан, а? Ты ведь не настолько опустился, чтобы убивать маленьких детей? — в моей груди закипело пламя от одной мысли о таком раскладе.

— А то — что? — поинтересовался некромант, принимаясь кататься на стуле точно так же, как я — за десять минут до этого. — Что ты сделаешь, вшивый интеллигент из дупы мира?

— А ТО, ВИДИТ БОГ, Я ВЫРВУ ТЕБЕ РУКИ И НОГИ, ОТРЕЖУ ТВОЙ ПОГАНЫЙ ЯЗЫК, ВЫКОЛЮ ГЛАЗА И ОТГРЫЗУ УШИ, И ПОСЛЕ ЭТОГО ВРУЧУ КРОВОТОЧАЩЕМУ ОБРУБКУ ВСЕ ДЕРЬМОВЫЕ РЕГАЛИИ, КАК И ОБЕЩАЛ! — взревели я, дракон и Гоша одновременно, вскакивая и пинком отбрасывая тяжелый стол в сторону.

И, бес бы меня побрал, из моего носа вырвались языки пламени, и похоже, глаза заполыхали огнем, и физиономия тоже приобрела весьма характерный вид. Радзивилл отпрянул — и упал со стула, в самом натуральном ужасе:

— Кур-р-р-рва пердолена! Ты естес смок! Правдзивы смок, пся крев! — он принялся отползать к противоположной стене. — А я-то… А вот оно! Дракон! О, Матка Боска!

Когда некромант поминает Деву Марию — это значит одно: впечталение произвести удалось. Это оказалось проще, чем унять огонь в моей груди, успокоиться, сесть на стул и проговорить:

— Однако, думаю, что это не ты. Ты, конечно, знатный панский засранец, но не настолько опустился, чтобы убивать маленьких детей. Вот как мы поступим: ты расскажешь мне все, что знаешь про Гопака — скомороха из Мозыря, и бригаду усатых кхазадов, которые не так давно приехали из Сан-Себастьяна. А в наш договор включим еще один пункт — о неразглашении всего, что произошло тут, за последние полчаса.

— Не я, магией клянусь — не я! — молодой некромант спешно отряхнулся, поставил стул на место и сел. — Я же говорю — собак много. Каждая хочет урвать кусок… Нет, подумать только — дракон! Это ведь ты убил Малюту, да? Что, старые легенды не врут? Если убьешь дракона — сам станешь драконом?

— Врут, — покачал головой я. — Это не так работает. Но если говорить формально — то убил я, да. Давай поставим стол на место и составим таки договор, иначе там оба Жевуских снаружи насмерть замерзнут, дубак нечеловеческий.

— Ха, — сказал Радзивилл.

— Ха-ха, — откликнулся я.

Все-таки этот Кшиштоф превращается в почти нормального парня, если его пробрать до печенок. Есть такой тип людей, в любом из миров… И мне этот тип ни разу не нравится. Но работать с ними можно. Опять же — если пробрать до печенок.

* * *

Отправить