Загрузка...
Книга: Страх (сборник)
Назад: Брат твой Авель. Повесть
Дальше: Примечания

Ночной закон

Повесть

Война прокатилась по этой земле и ушла на запад. Остался полуразрушенный город, разбитые дороги, сожженные деревни. Почти нетронутым остался только лес, нашпигованный минами, забитый поломанной военной техникой. Жизнь его была непонятна и страшна, как и силуэты людей, появляющихся на опушке перед заходом солнца и исчезающих с рассветом.

* * *

День уходил. Еще один многотрудный военный день осени сорок четвертого года. На запад шли войска, ползли машины и танки. На запад, на запад, на запад.

Девушка-регулировщица взмахнула флажком, пропуская юркий штабной «додж» с офицерами в запыленных гимнастерках.

Один из офицеров улыбнулся и подмигнул регулировщице.

День уходил. Крестьяне, закончив работу на полях, прикрыв глаза от солнца ладонью, смотрели на бесконечный поток солдат и машин.

Широколобый «додж» свернул с основной дороги и по пыльному проселку помчался в сторону деревни, приткнувшейся у леса.

Машина въехала в деревню, и шофер резко затормозил: улицу переходили гуси.

– Ты аккуратнее, Ковалев, – недовольно сказал капитан в шерстяной прожженной пилотке, сидевший впереди.

Машина медленно подкатила к покосившейся хате, на которой висел выгоревший на солнце красный флаг. С крыльца сошел человек в застиранной до белизны гимнастерке, в старой пограничной фуражке. Был он туго перепоясан ремнем и совсем бы смог сойти за кадрового сержанта, если бы не костыли и грубо выточенный протез вместо левой ноги.

– Председатель сельсовета? – спросил вылезший из машины капитан.

– Он самый, Андрей Волощук. – Председатель бросил ладонь к козырьку.

– Кадровый?

– Был старшиной заставы, потом партизанил, а теперь вроде в обоз списали.

– Ничего, старшина. – Капитан улыбнулся. – Здесь тоже служба не сахар.

Водитель вылез, достал ведро, опустил его в колодец, начал заливать в радиатор воду.

– Ты бы, Ковалев, сначала нас напоил, – спрыгнул на землю один из солдат.

– Успеешь. Машина больше тебя хочет.

Подошли двое крестьян, протянули кринки с молоком.

– Понимают солдата, – усмехнулся Волощук. – Сами служили, еще в старой армии.

– Как мне быстрее доехать до Гродно? – спросил капитан.

– Зачем же вы с дороги свернули?

– По карте через лес вдвое короче.

– Не всегда короче дорога, которая короче.

– Не понял?

– Лес, он и есть лес. Там всякого хватает.

– Банды?

Волощук посмотрел на темнеющий в сумерках лес:

– Всякое там. Одним словом, гиблый лес.

– Пугаешь. Дело у нас неотложное, потом мы фронтовики, четыре автомата не шутка.

– Смотрите.

– Прощай, старшина.

«Додж» запылил по дороге, скрылся за поворотом, и гул мотора затих в лесу.

Над селом опустилась ночь. Повисла похожая на фонарь луна. Никого. Только, прячась в тени плетней, проковыляла по улицам странная в размытом лунном свете фигура человека.

* * *

Волощука разбудил выстрел, и он, еще не проснувшись и не понимая, сон это или явь, расслабленно-бессмысленно лежал, прислушиваясь, в душной темноте хаты.

Звук автоматной очереди вернул его к реальности, и он вскочил, выдернул из-под подушки наган, по звуку стараясь определить, где все-таки стреляют.

Снова прогрохотал автомат, потом еще и еще, и Волощук, натягивая брюки и ища костыли, насчитал пять длинных очередей.

Неумело прыгая на костылях в темной хате, он добрался до сеней и откинул тяжелую щеколду.

Над деревней висела луна, в мертвенно-желтом свете дома и лес за ними казались расплывчато-зыбкими, нереальными.

Опять хлопнул одинокий выстрел, и где-то совсем рядом взревел автомобильный мотор. Волощук, подпрыгивая на костылях, еле успел добраться до забора, как на дорогу выскочил тупорылый «додж» с погашенными фарами. В движении его таилось столько непонятной опасности, что Волощук, упав у плетня, вскинул наган и трижды выстрелил по машине.

Трах!

Трах!

Трах!

Выстрелил и перекатился к колодцу.

Из машины зло и хлестко ответили автоматы, трассирующие пули, обрубая листву, впились в бревна избы. Со звоном посыпалось стекло, рухнул срезанный, словно пилой, стояк навеса. Волощук, встав на колени, пополз за полуразвалившийся колодезный сруб, вел револьверным стволом, пытаясь хоть раз выстрелить прицельно. Но машина уже промчалась мимо его дома. Тяжело урча, она уходила в конец села, к лесной дороге. Волощук сунул руку в карман, где насыпью лежали патроны к нагану. И тут вновь вдалеке ударил автомат, и ему сразу же ответили длинно и зло очереди.

Волощук перезарядил наган, прислушался. Стрельба прекратилась. Только слышен был удаляющийся шум автомобильного мотора.

Обдирая колени, нащупал руками костыли и пополз к дому. Затем встал и, переваливаясь, заковылял к калитке.

Все так же висела луна над селом, и дома в наступившей тишине казались пустыми и безлюдными.

С трудом передвигаясь на костылях, Волощук вышел на дорогу и застыл на ней, не зная, что делать, куда идти. Луна разломала его тень, и она уродливо и длинно легла на серебристый песок улицы.

Тихо. Непонятная тишина таила опасность.

Внезапно он услышал топот. По дороге кто-то бежал, тяжело стуча коваными сапогами. Уходить было поздно, и Волощук, удобнее уперев костыли в землю, поднял наган.

Темная фигура была уже различима на дороге.

– Стой!

– Председатель! Волощук! – донеслось из темноты. – Не стреляй. Слышь? Я это, Гончак.

– А, участковый. – Председатель обвис на костылях.

Участковый подбежал, поправляя на плече ремень автомата. Остановился рядом, пытаясь заглянуть в лицо.

– Что это, председатель?

– Я тебя хочу спросить, сержант.

– Машина-то «додж», военная машина. Наша.

– Ваша, значит, – сплюнул Волощук. – Тогда ты бы и спросил их.

– Ты чего говоришь? Чего говоришь… Ты же председатель сельсовета… Партизан… Ранению принявший.

– А что я говорить должен? Прыгать на одной ноге? Радоваться? А?

– Откуда они выехали? – Участковый полез в карман. – Табак забыл. У тебя нема?

– Залезь в карман. Вроде они от Капелюхов выехали.

Участковый скрутил цигарку, достал кресало и трут, зло звякнул по камню. Вспыхнули в темноте синеватые искры, оранжево затлел трут. Участковый прикурил, затянулся жадно несколько раз, обкусил конец самокрутки, протянул Волощуку.

– Ну, какие наши действия, председатель?

– К Капелюхам пойдем.

– Оно, конечно, так, идти надо. Никак без этого нельзя, – с тоской сказал участковый и снял с плеча автомат.

И они пошли. Двое. Только двое в этой недоброй ночи.

У забора дома Капелюха они остановились.

– Эй! – крикнул участковый, и голос его прозвучал в тишине неожиданно гулко. – Эй, хозяин! Капелюх, слышишь меня?

В темноте что-то заскрипело протяжно и тоскливо.

Участковый вскинул автомат. Волощук повел стволом нагана.

– Это дверь в хате скрипит, – сказал председатель шепотом. – Я был у Капелюха, так она прямо воет, проклятая.

– Ладно, Волощук. – Участковый протянул ему автомат. – Ты не ходи со мной. При твоих подпорках толку от тебя там не будет. Ты прикрой меня, если что. Полдиска осталось. Так ты короткими. Слышишь?

Волощук взял автомат, передернул затвор. В тишине пружина лязгнула тревожно и звонко. Он посмотрел на дом. В свете луны тот показался ему непомерно большим от теней, прилипших к скату крыши, к углам.

Участковый достал пистолет, постоял немного, вглядываясь в темноту, и шагнул во двор. Легко, стараясь не стучать сапогами, перебежал лунную дорожку, ведущую от калитки к хате, и остановился.

Снова протяжно заскрипела дверь. Звук был уже привычен, но все-таки неожидан, и опять он заставил участкового вздрогнуть.

Ступени крыльца затрещали под ногами. Участковый достал карманный фонарик, желтая полоска света вырвала из темноты крыльцо, золотистую россыпь гильз, какие-то тряпки, валяющиеся у двери.

Участковый толкнул дверь и услышал стон.

– Кто здесь? – тихо позвал он.

– О-о-о! – отозвалось из дома.

Участковый толкнул противно заскрипевшую дверь, и луч фонаря осветил сени – поваленные лопаты и грабли, медное корыто, разбросанные ведра.

– О-о-о!

Луч фонаря мазнул по стенам. В углу сеней, бесстыдно разбросав белые ноги, лежала женщина с залитым кровью лицом.

Участковый, споткнувшись о гулко загремевшее ведро, шагнул к ней и осветил фонарем.

На полу в порванной ночной рубашке лежала невестка Капелюха Ядвига.

– Ядзя, Ядзя. Это я, Гончак, милиционер, Ядзя!

– О-о-о!

– Ядзя! Ты меня слышишь?..

Женщина продолжала стонать надрывно, захлебываясь, и участковому казалось, что она прощается с жизнью. Луч фонарика вновь побежал по стенам, вырывая один за другим предметы разбросанного крестьянского скарба. И вид этих вещей, испокон веков имевших свое место, наполнял тревогой душу крестьянина, надевшего синюю милицейскую форму.

Открытая дверь в горницу манила его и страшила одновременно. Но он должен был идти и, сжав пистолет, шагнул в комнату, повел фонариком.

Трупы. Залитые кровью, почти пополам разрезанные автоматными строчками, лежали там, где их настигла смерть. Разбитые шкафы, поваленный комод. Пятясь, спотыкаясь о ведра и грабли, Гончак вышел на крыльцо. И здесь его начало рвать.

Волощук услышал странные звуки, будто кто-то плакал, захлебываясь. Он повесил автомат на шею, выдернул из-за пояса наган и заковылял к хате.

– Что?! – крикнул Волощук.

– Там, – захлебываясь, ответил Гончак. – Там…

– Что там? Что?

– Капелюхов… Побили Капелюхов…

– Всех? – Голос председателя сел.

– Нет… Ядзя… Жива… Только стонет… Ранена…

– Где?

– В сенях.

– Что делать будем, Гончак?

– Постой. – Гончак вытер рукавом рот, присел на ступеньки крыльца. – Постой. Надо в райотдел сообщить. Ты, Волощук, здесь будь. Слышишь? Никого не подпускай. Я к телефону.

– Лесом не ездий.

– Лесом скорее. Всего минут двадцать.

– Лесом не ездий, Гончак.

– Надо лесом, председатель, время у нас нема.

Участковый гнал лошадь сквозь лес. Гнал, низко склонившись в седле, почти лежа на мокрой, пахнущей потом лошадиной шее. Гнал, стиснув зубы, пересиливая страх. И казалось ему, что из-за каждого куста направлен в него бездонно-черный ствол автомата.

* * *

Райотдел милиции разместился в длинном одноэтажном здании ссудной кассы. С той далекой поры окна были наглухо забраны тяжелыми чугунными решетками. Дежурная часть находилась в кабинете кассира. Комнату пополам делила металлическая сетка с узкой дверью и окошечком для выдачи денег. Дежурный лейтенант в синей выгоревшей милицейской гимнастерке с мятыми серебряными погонами, немецким штыком-кинжалом нарезал сало, слушая рассказ помощника, сержанта.

– Вот я тебе и говорю. Вошли они, значит, в дом. В масках. Трое. И говорят: давай ценности. А тот им: нет, говорит, у меня ничего, все, мол, немцы забрали. Тогда они начали его бить. А один примус стал разжигать.

– А примус-то зачем? – Дежурный ловко подхватил кусок сала, уложил его на краюху хлеба и протянул в окошко кассы.

– Как зачем? – Сержант взял бутерброд, изумленно, словно на ребенка, посмотрел на лейтенанта. – Штык калить…

– Зачем?

– Пытать собрались.

– А-а.

– Вот тебе и а… А дочка хозяйская в другой половине спала, она в окно вылезла и на улицу. А тут машина наша едет…

– Ну?

– Что «ну»? Взяли их. Один, между прочим, полицай бывший.

– До чего сволочи всякой война развела. – Дежурный изумленно закрутил головой и снял с плиты чайник. – Страх, до чего много.

– А то…

Зазвенел телефон, и лейтенант, с неодобрением посмотрев на него, снял трубку:

– Райотдел милиции, дежурный Слепнев. Кто?! Откуда?! Гончак? Чего тебе, Гончак? Что? Да говори ты медленнее, не кричи так, я слышу. Что?! Что ты несешь?! Стой, записываю!

Лейтенант отодвинул кружку с чаем, вытер сальные пальцы прямо о галифе, достал журнал происшествий.

– Диктуй, Гончак. – Дежурный начал писать. – Так… Так… Кто?.. Капелюх… Так… Время…

Часы на стене сипло пробили один раз.

– Понял тебя. Обеспечь сохранность места происшествия. Действуй!

– Что там? – дожевывая хлеб, спросил сержант.

– В Смолах семью перебили.

– Кто?

Дежурный посмотрел на него, усмехнулся и подошел к телефону, висящему на стене, закрутил ручку.

– Товарищ подполковник…

* * *

– Фару зажгите, – приказал подполковник Павлов. Он стоял во дворе усадьбы Капелюха, маленький, мешковатый, больше похожий на бухгалтера, чем на человека, отвечающего за борьбу с бандитизмом в этом неспокойном прифронтовом районе.

Вспыхнул авиационный фонарь, укрепленный на длинной алюминиевой стойке, и осветил двор бледным, мертвенным светом.

Работники опергруппы делали свое дело сноровисто и привычно, сантиметр за сантиметром обшаривая двор.

Из дверей хаты вышла женщина с погонами старшего лейтенанта медицинской службы.

– Что у вас? – спросил подполковник.

– Пострадавшая приходит в себя, касательное ранение головы.

– Остальные?

Врач развела руками.

– Вся семья?

– Да, товарищ подполковник, шесть человек. Даже детей не пожалели.

– Так. Давыдочев! Где Давыдочев? – крикнул подполковник.

– Он в доме, – ответил кто-то.

– Ко мне его!

– Давыдочева к начальнику!

Молодой лейтенант выглянул в окно хаты:

– Меня?

– К начальнику.

Давыдочев подошел, на ходу застегивая воротничок гимнастерки.

– Ну, что у тебя? – Подполковник внимательно посмотрел на лейтенанта.

– Трупы…

– Я знаю, что не цветы. Конкретнее.

– Семья перебита внезапно! Следов борьбы нет. Некоторых смерть застигла в постелях. Стреляли почти в упор. Накрошили…

– Из чего стреляли?

– Из шмайсеров. Гильз много. Пули из стены выковыряли.

Лейтенант раскрыл ладонь. На ней лежали деформированные кусочки металла.

– Еще что?

– Взяты все вещи.

– Что значит «все»?

– Шкафы и комод пустые.

– Как ты думаешь, Давыдочев, много можно взять у крестьянина?

– Не знаю. Наверное, немного.

– Правильно. Возможно, нападавшие что-то искали.

– Явных следов нет.

– Смотрите лучше. А может быть, они нашли сразу…

– Товарищ подполковник! – К начальнику подошел высокий пожилой майор. – Следы сапог обнаружены, размер сорок второй, судя по рисунку подошвы, сапоги наши, армейские.

– След загипсовали?

– Так точно. Вот пачка от немецких сигарет «Каро».

Майор протянул начальнику раздавленную сапогом синюю коробку с золотыми буквами.

– Так. – Подполковник взял коробку, шагнул в свет фонаря, поднес ее к глазам. – Интересно. Вы уверены, что ее оставили нападавшие?

– Уверен.

– Почему?

– У убитого найден большой запас табака-самосада.

– Это ни о чем не говорит. Можно курить и то и другое.

– Не думаю.

– Давыдочев, – повернулся Павлов к лейтенанту, – потерпевшая может говорить?

– Пока нет.

– Срочно ее в город, в госпиталь. Где председатель сельсовета?

– Вот он. – Давыдочев кивнул в сторону сидящего на бревне Волощука.

Павлов пересек двор, подошел к председателю. Тот торопливо начал нашаривать костыли.

– Сидите, сидите. Я тоже присяду. Настоялся. Так как же это, советская власть?

– А вот так! – Волощук выплюнул цигарку. – Я власть до заката. А потом мы на заячьем, извините, положении.

– Кто «мы»?

Волощук, усмехнувшись, недобро хлопнул ладонью по торчащему за поясом револьверу.

– Есть еще оружие?

– Трехлинейка.

– Я распоряжусь, чтобы вам оставили автомат.

– Лучше «дегтяря» или МГ и патроны, конечно.

– Оставим. Вы видели машину?

– Да.

– Какая марка?

– Навроде как у вас.

– «Додж»?

– Он. На такой же машине вчера под вечер приезжали капитан и трое бойцов. Торопились в Гродно. Решили ехать через лес.

– Приметы их помните?

– Товарищ подполковник, – подбежал Давыдочев, – в сарае пилотку нашли, нашу, офицерскую.

Подполковник взял пилотку, осветил фонарем.

– Это его пилотка! – крикнул Волощук.

– Чья?

– Да капитана, что приезжал.

– Странно, очень странно. Как вы думаете, почему они приходили?

– Думаю, за продуктами. В лесу прячется сволочь всякая. Ходят по крестьянам, отбирают муку, сало, птицу. А Капелюх не дал им ничего. Вот они и дождались, когда он госпоставку приготовит. Я в сарай заходил. Чисто. И кабана застрелили, и корову с телкой, да, видать, увезли.

* * *

А ночь уходила. Рассвет растворил белый, призрачный свет лампы, и ее погасили.

– Товарищ подполковник! – Высокий, сухопарый лейтенант, эксперт-криминалист, подошел и замолчал, глядя на Волощука.

– Говори, при нем можно.

– Следы машины соответствуют «доджу три четверти». Резина неновая, правое заднее колесо латаное, оставляет характерный след. Отпечатки загипсованы. Следы машины прослежены по всему селу.

– Хорошо. Иди. Скажи-ка, председатель, кто вон в том доме живет? – Подполковник ткнул пальцем в сторону соседнего плетня. – Вон, кстати, и хозяева.

Волощук поднял голову. У плетня стояли мужчина и две женщины, молча глядели на двор Капелюха.

– Тройские это. Казимир, жена его и невестка.

– А где сын?

– Говорят, у поляков служит в Войске польском.

– Давыдочев! – Подполковник вскочил с неожиданной для его плотного тела легкостью. – Давыдочев!

– Здесь, товарищ подполковник! – подбежал запыхавшийся лейтенант.

– Заправься, фуражку поправь. – Подполковник неодобрительно оглядел его. – Ты же уполномоченный ОББ, а ходишь как начальник банно-прачечного отряда.

– Виноват. Я…

– Вот этого, – подполковник указал на Тройского, – ко мне.

Давыдочев, придерживая рукой кобуру, побежал к соседнему плетню. Тройские попятились, потом почти бегом бросились к хате.

– Стой! – крикнул лейтенант. – Стой, хозяин!

Тройский остановился. Рука, схватившаяся уже за перила крыльца, сжалась, словно он боялся оторваться от спасительного родного дома.

– Хозяин! – еще раз крикнул лейтенант.

Тройский повернулся медленно, словно ожидая выстрела в лицо.

– Пошли со мной, – махнул рукой Давыдочев.

Тройский с трудом оторвал руку от перил и шагнул к лейтенанту.

– Казимешь! Нет! Казимешь! – закричала жена. Она схватила Тройского за руку и потащила в хату. – Нет, – кричала она по-польски, – не пущу! Нет!

– Вы что? – крикнул Давыдочев. – Прекратите!

Тройский мягко освободил руку и обреченно шагнул к Давыдочеву.

– Прошу! – Лейтенант показал рукой на двор Капелюха. У плетня он обернулся и поразился нескрываемому отчаянию, исказившему лицо женщины. Тройский шел медленно, осторожно ставя босые ноги, словно боялся наступить на что-то острое.

Во дворе усадьбы Капелюха он затравленно огляделся и, безошибочно определив старшего, шагнул к Павлову.

– Тройский? – спросил подполковник.

– Да, пан.

– Кто был ночью у вашего соседа? Вы видели?

– Нет, нет. – Тройский говорил на странной смеси польского, белорусского и русского языков.

– Подождите. Я не понимаю вас.

– Он говорит, что спал, – перевел Волощук, – потом услышал выстрелы. Много выстрелов. Так я говорю, Казимир?

Тройский кивнул и заговорил еще быстрее.

– Они испугались, – продолжал Волощук, – и спрятались в подпол. Так, Казимир?

Тройский опять кивнул.

– Я думаю, товарищ подполковник. – Волощук подобрал костыли, тяжело опершись, поднялся. – Я думаю, он действительно ничего не видел, у нас народ напуганный. Сознания в нем мало. Боятся всего. Приучил их немец к страху. Да разве немец один.

Волощук помолчал.

– Здесь всякие банды были, – продолжал он горько. – Убили в народе веру в правду, страх посеяли. А страх – дело опасное, товарищ начальник, он ненависть родит.

– Пусть он идет, – задумчиво сказал Павлов.

– Иди, Тройский, а то твоя баба слезами изошла. – Волощук махнул костылем.

Тройский быстро, почти бегом, заспешил к своей усадьбе. Павлов смотрел ему вслед и видел, как он перемахнул через плетень, как женщина обняла его и, тесно прижавшись, пошла вместе с ним к хате.

– Вы, товарищ Волощук, – нарушил тишину Давыдочев, – председатель сельского Совета, партийный, значит, передовой человек, а чушь городите. Страх, ненависть. Несознательность это, мракобесие. Вы им должны текущий момент разъяснять.

– Момент? – Волощук резко обернулся к лейтенанту, так что костыли заскрипели жалобно, и посмотрел на него недобро и тяжело. – Момент, говоришь? Вот ты сначала порядок здесь наведи, а потом я им политграмоту зачту…

Гремя и подпрыгивая на ухабах, к усадьбе Капелюха подлетела полуторка.

– Товарищ подполковник, – крикнул офицер милиции, – «додж» нашли!

«Додж» стоял на развилке дороги, тяжело осев на переднее колесо. Навалившись на руль, словно заснув на минуту, в нем сидел человек.

– Так, – сказал Павлов. – Так.

Он влез в машину, осмотрел убитого.

– Одна пуля в бок, вторая – в затылок.

– Он, наверное, раненый еще вел машину, а когда скат сел, они его добили.

– Бандюги, они и есть бандюги, – сказал один из милиционеров.

– Положите его и осмотрите как следует. Что еще?

– Весь кузов в крови, на бортах шерсть. Видимо, корову тащили. Следы волока уводят в лес, – сказал эксперт-криминалист.

Убитый лежал на земле, в кургузой, явно не по росту солдатской гимнастерке, в фасонистых немецких бриджах и немецких хромовых сапогах с пряжками. Рядом с ним на куске брезента лежал портсигар, зажигалка, пачка красных тридцаток и немецкий десантный нож.

Павлов взял нож, нажал на кнопку, острое жало выскочило из рукоятки.

– Больше ничего?

– Ничего.

– Грузите в машину.

* * *

Мимо убитого вереницей шли жители села, всматривались в залитое кровью лицо, молча отходили. Тройский наклонился к убитому и отшатнулся испуганно.

– Не опознали, – повернулся к Павлову Волощук. – Я же говорил вам, что народ у нас пуганый, им веру надо внушить в нашу правду и силу.

– Внушим, председатель, внушим. – Павлов повернулся и пошел к дому Капелюха.

– Вот вы уедете, – сказал Волощук, шагая за ним, – а мы останемся…

Он замолчал внезапно и сдернул с головы старую, истертую, выгоревшую фуражку с зеленым пограничным верхом: из хаты милиционеры выносили покрытые брезентом трупы.

– Вы их похороните, – сказал Павлов. – Как положено. Видать, в лесу у вас банда. Оставляю вам лейтенанта, он с участковым бандой займется.

Волощук недоверчиво посмотрел на лейтенанта. Уж слишком по-юношески тонок был этот парень в синей милицейской гимнастерке.

– Да, помощник…

– Он парень боевой, в разведке служил, – словно оправдываясь, сказал Павлов, – ранили его, а после госпиталя к нам.

Волощук посмотрел на подполковника, словно хотел сказать: «Вам в городе легко», – но промолчал.

* * *

Они шли вдоль деревни. Синие гимнастерки выцвели на солнце, сапоги покрыла мучнистая пыль. Солнце, висевшее в небе, было не по-осеннему жарким, и милиционеры расстегнули воротники гимнастерок.

У плетней стояли люди, они молча кивали идущим и провожали их взглядами.

– Молчаливый у вас народ, – усмехнулся Давыдочев.

– Пуганый. – Гончак выплюнул самокрутку.

– Темный народ, – зло ответил лейтенант.

– Не прав ты, лейтенант. – Гончак остановился. – Народ у нас добрый, трудовой. В этой деревне партизаны завсегда и ночлег, и еду находили, раненых прятали.

– Так что же они теперь?

– А вон. – Гончак показал на лес. – Пока здесь два закона – дневной да ночной.

Давыдочев посмотрел на лес внимательно и долго. В ярком солнечном свете был он совсем не страшным, а, наоборот, веселым и нарядным. И все же рука лейтенанта легла на кобуру.

– Запрягай, Гончак, лошадь, – сказал Давыдочев, – поедем в соседнюю деревню, там еще поспрошаем.

– Я только Волощука предупрежу, – ответил участковый.

«Спецсообщение

Обл. ОББ РОМ Павлову

Дактилоскопическая проверка убитого в деревне Смолы ничего не дала. По нашим данным, в вашем районе дислоцируется бандгруппа, примерный состав до восьми стволов. Бандиты нападают на крестьян, отбирают продукты. Они имеют устоявшийся канал сбыта, меняя продукты на деньги и золотые изделия, как в районе, так и в области. Исходя из особой опасности бандгруппы, высылаем вам в помощь оперуполномоченного ОББ УНКВД области капитана Токмакова.

Нач. ОББ                    Клугман».

Сентябрь был жарким. Павлов сидел на ступеньках больницы, расстегнув воротник гимнастерки и сняв фуражку.

Больница была маленькой, чисто выбеленной, оконные рамы покрашены голубой краской. Павлов закрыл глаза и сразу же словно провалился в темноту. Сон был легким и крепким.

Он очнулся от прикосновения. Открыл глаза. Перед ним стоял главный врач больницы Трофимов.

– Хотите, подполковник, я положу вас на диване в своем кабинете?

– Хочу, но не могу.

– Вам необходимо поспать.

Павлов встал, поправил фуражку, застегнул воротник.

– Как она?

– Лучше.

– Поговорить с ней можно?

– Да. Только она плачет все время. Пойдемте.

В маленькой прихожей Трофимов снял с вешалки халат, протянул Павлову. Халат был широким и длинным, и подполковник словно утонул в нем.

В коридоре плотно стояли койки, и Павлов с Трофимовым шли, провожаемые любопытными взглядами.

У дверей с табличкой «Старшая сестра» главврач остановился:

– Мы ее отдельно положили.

В маленькой комнате, заваленной узлами с бельем, на широком кожаном диване лежала женщина с перевязанной головой.

Лицо ее было бледно и неподвижно, только глаза, огромные, серые, жили на этом лице. Они смотрели на Павлова тоскливо и вопросительно.

– Это к тебе, Ядзя, – сказал Трофимов, – вы тут поговорите, а я пойду.

Павлов осторожно присел на край постели.

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – чуть слышно прошептала женщина.

– Я начальник районной милиции. Вы можете ответить на мои вопросы?

– Да.

– Скажите, вы узнали кого-нибудь из нападавших?

– Да.

– Кого?

– Андрея Рокиту. – Голос женщины окреп. – Он раньше в нашей деревне жил, потом в городе. При немцах в полиции служил.

– Только его?

– Только. Их пятеро было… Каты… Бог покарает их…

Она кусала губы, сдерживая рыдания.

– Почему они пришли к вам?

– Они ночами ходили по хатам, забирали продукты, а свекор прогнал их, не дал ничего. И Казимир Тройский тоже не дал…

– Они были одеты в нашу форму?

– Да.

Ядвига закрыла руками лицо и зарыдала.

* * *

В дверь райотдела милиционеры в намокших от пота гимнастерках пытались втащить огромный сейф, украшенный замысловатым чугунным литьем.

Дежурный внутри здания руководил этим нелегким делом.

– Лемех! – слышался сквозь открытые окна его голос. – Лемех! Мать твою!.. Ну, подлезь ты под его! Подлезь! Слышь, что говорю?

– Сам подлезь, – тяжело отвечал Лемех. – Как командовать, так все, а как таскать…

Павлов сидел на подножке «доджа», наблюдая за стараниями милиционеров. Сейф закупорил дверь, и теперь ни выйти из здания, ни войти в него было невозможно.

– Лемех! Горячко! – надсаживаясь, кричал невидимый дежурный.

Подполковник встал, подошел к окну и крикнул:

– Авдеев!

У решетки окна появилось красное лицо дежурного.

– Я, товарищ начальник.

– Скоро кончится этот базар?

– Да, я…

– Даю еще пять минут.

– Так он же застрял, товарищ подполковник.

– Пять минут, я сказал, хоть динамитом взрывайте.

– Слушаю! – Лицо дежурного исчезло.

Подполковник опять подошел к машине, сел на ступеньку.

У ворот райотдела остановился «виллис». Из него выпрыгнул майор Кузьмин и приглашающе указал на вход своему спутнику, капитану в ладном кителе с золотыми погонами.

Павлов, чуть прищурясь от солнца, следил, как офицеры пересекали двор. Кузьмин шел устало, словно человек, трудно и долго работавший, капитан шагал по-молодому, упруго, планшет на длинном ремне щеголевато болтался где-то у самых колен.

Офицеры подошли и остановились, приложив руки к козырькам фуражек.

– Товарищ подполковник, заместитель командира отдельного автотранспортного батальона капитан Лесин.

– Здравствуйте, капитан! – Подполковник встал, протянул руку. – Ну, посмотрите, посмотрите, может, это ваша машина?

– Наша, товарищ подполковник, я ее сразу узнал. Наша. – Капитан обошел машину, похлопал по пыльному борту. – Наша…

У входа в райотдел что-то ухнуло, раздался оглушительный треск, гулко и тяжело упал в коридор сейф.

– Лемех! – перекрывая шум, зычно заорал дежурный. – Мать твою!

Капитан испуганно обернулся.

– Ничего страшного, Лесин. – Подполковник погрозил кулаком в сторону окна дежурной части. – Ничего страшного, это всего-навсего сейф.

– Шумно у вас, – растерянно проговорил капитан.

– Кто был в машине?

– Капитан Авдеев, помпотех и трое рядовых.

Павлов расстегнул полевую сумку, вынул шерстяную обгоревшую пилотку:

– Узнаете?

– Да, это пилотка Авдеева. Что с ними?

– Видимо, погибли. Напоролись на бандитов.

Капитан Лесин взял пилотку, повертел ее в руках, вопросительно поглядел на Павлова:

– Так как же это, товарищ подполковник? В тылу?..

* * *

Павлов быстро шел по длинному коридору областного управления, рассеянно здороваясь со знакомыми. Он толкнул дверь и вошел в маленькую приемную. Из-за стола поднялся капитан с бледным, как у людей, мало бывающих на воздухе, лицом.

– Минутку! – Капитан исчез за сделанной под шкаф дверью.

Павлов подошел к столу, взял журнал «Огонек», начал неторопливо перелистывать страницы.

– Прошу! – Капитан вновь появился в приемной.

Павлов вошел и вытянулся у дверей:

– Товарищ комиссар…

– Здравствуй, Андрей Сергеевич! – Начальник управления, высокий плотный человек с погонами комиссара милиции третьего ранга, тяжело поднялся из-за стола и, застегивая китель, пошел навстречу Павлову. – Ну, проходи, садись. – Комиссар показал рукой на стул. – Ну, как у тебя, плохо?

– Плохо, товарищ комиссар.

– Знаю. А я уже приказ приготовил, забрать тебя начальником ОББ управления.

– Видно, не судьба, товарищ комиссар.

– Ты, Павлов, фаталист… Прямо, как его, у Лермонтова-то?

– Вулич.

– Точно, Вулич. Ты, однако, что-то мрачно настроен. Есть концы?

– Пока имеются наметки.

– Значит, так и докладывать в обком партии и в наркомат? Ну, что молчишь?

– Нечем обрадовать, товарищ комиссар.

– Как с людьми?

– Плохо, товарищ комиссар.

– Я уже дал команду, как Токмаков вернется, к тебе его. Докладывай.

– Банда базируется в районе между деревнями Смолы и Гарь. Командует ею бывший следователь немецкой вспомогательной полиции Андрей Рокита. Приблизительный состав банды – пять-шесть стволов.

– Что они делают?

– Грабят крестьян, забирают продукты.

– Как ты думаешь, Павлов, зачем им столько продуктов?

– Я думаю, они отправляют их в город…

– И я так думаю. Продукты сейчас – это все. Деньги, золото, ценности. Мы располагаем данными, что в районах ездят какие-то люди, одетые в советскую военную форму, выдают себя за интендантов, скупают у крестьян продукты. Мне кажется, дорогу к банде надо искать в городе. Черный рынок. Понял, Павлов? – Комиссар достал из пачки папироску, постучал мундштуком по коробке. – Мы связались со штабом охраны тыла. Но пока за порядок спрос с нас – с милиции. Ты слышал, какие разговоры после налета в Смолах поползли? Мол, мы поляков и литовцев уничтожаем.

– Слышал.

– Помни, армия есть армия, ей воевать надо. А вооруженный бандитизм – наша забота. Вот за это я с тебя спрошу по всей строгости.

* * *

Волощук чистил пулемет. МГ лежал на столе, жирно поблескивая смазанным рубчатым кожухом. Ветер шевелил цветы на подоконнике, шелестя газетой, разложенной на столе.

– Эй, староста! – крикнул кто-то у дверей.

Волощук положил руку на наган, полузакрытый бумагой.

– Войти можно?

– Входи! – крикнул председатель, узнав голос соседа.

Тройский, в простой рубашке поверх немецких форменных брюк, тяжело опустился на лавку, начал скручивать цигарку.

– Ну, Казимир? – спросил Волощук.

– Дай документ, староста. Хочу перебраться к брату в город. Боюсь я. Мой дом с Капелюхом рядом. Они и ко мне придут.

– Документ? – зло сощурился Волощук. – Нет!..

* * *

Горбатый Яруга вышел из хаты и долго, приложив ладонь к глазам, оглядывал лужайку, деревню, лес. Село жило своими дневными заботами. Внимательно и долго рассматривал он усадьбу Тройских, пустой дом Капелюхов. Потом, припадая на поврежденную ногу, горбун двинулся к сараю. Открыв тяжелые створки, начал осматривать телегу. Он готовил ее к дальней дороге, смазывая дегтем крепления оглобель и облучка. Потом, найдя в углу кучу тряпья, начал обматывать обода колес. Работал неторопливо, аккуратно.

Закончив с телегой, Яруга пошел на лужайку, поймал стреноженную лошадь. Запряг ее и задами выехал к лесу.

Телега шла мягко, без шума и скрипа, и горбун был доволен.

В лесу он спрятал телегу в кустарник, забросал ее ветками.

* * *

Пыля по большаку, влетели в село две машины и остановились на середине улицы. Из кабины выскочил молоденький лейтенант в свежем, необмятом еще обмундировании, потянулся, глядя на солнце, и прошелся, разминая ноги. Он радовался жизни, погонам своим с двумя звездочками, ладным хромовым сапогам.

– Слезай! – нарочито строго скомандовал он. Чувствовалось, что ему еще не надоело командовать и носить на боку тяжелый ТТ.

Затем лейтенант оглядел дворы. Пусто. Только запоздавшие крестьяне торопливо прятались в хаты.

– Лапшин! – крикнул лейтенант. – Организуй помыться.

Лейтенант толкнул калитку, вошел во двор усадьбы.

– Эй, хозяин!

Дом молча смотрел на него окнами, забранными ставнями.

Лейтенант поднялся на крыльцо, постучал. Никакого ответа.

– Товарищ лейтенант, – подбежал сержант, – да они попрятались все. Ребята хотели купить чего или сменять, так разговаривать не хотят.

– Почему? – со строгим недоумением спросил лейтенант.

– Вроде как дикие они. Западники. Католики, одним словом.

– Странно очень. Мы Красная армия…

Сержант пожал плечами.

– Давай мыться, – сказал лейтенант и скинул гимнастерку.

Он мылся, покрякивая от холодной колодезной воды, и никто не обратил внимания на полуразвалившийся дом с красным флагом у крыльца.

* * *

С чердака Волощуку были отлично видны машины, моющийся офицер и солдаты. Он напряженно следил за ними, на всякий случай провожал каждого воронено-безжалостным стволом МГ.

* * *

Яруга вел лошадь к лесу, похлопывая ее по упругому теплому боку. Лошадь встряхивала головой, косила темно-фиолетовым глазом. Яруга вел ее к кустам у опушки, где хворостом была засыпана телега.

Оглянувшись, Яруга начал разбрасывать хворост. Вот она, телега, смазанная, ладно пригнанная, с колесами, по ободам обмотанными старыми шинелями. Такая не заскрипит, не застучит на кореньях.

Яруга впряг лошадь и за узду медленно повел ее в лес. Он шел тихо, неслышно катилась телега, только лошадь иногда недовольно пофыркивала. Лес был по-осеннему свеж и тих.

А он уходил все глубже в чащу, иногда останавливаясь, прислушиваясь настороженно.

На поляне у кустов стоял покосившийся легковой автомобиль. Яруга обошел его со всех сторон, заглянул внутрь. Достал клеенчатый плащ, осмотрел его, бросил в телегу. Потом вынул нож и срезал кожу с сидений.

Обошел машину, открыл багажник, нашел домкрат, сумку с инструментами, выволок запасное колесо. Потом влез в машину и начал отвинчивать часы на панели.

Солнце уже поднялось высоко, а Яруга все еще блуждал по лесу. Вот тропинка нырнула в кусты, и он повел лошадь по ней.

Потом поднял голову и увидел троих с автоматами. Хотел броситься к спасительным кустам, но за спиной увидел четвертого.

Один из них, высокий, в сапогах, начищенных до матового блеска, в кожаной немецкой куртке, подошел к телеге, взял часы, повертел, бросил обратно.

– Ну что, Яруга, шарашишь потихоньку?

– Я… – Голос Яруги сел, он никак не мог справиться с ним.

– Не дрожи, не дрожи, не тронем. Как там власть новая?

– Ничего пока…

– Не знает она о тебе, а?

– Не знает.

– Так вот, чтоб они ничего не узнали и дальше, ты мне поможешь.

Яруга молчал.

– Слышишь, сволочь?! – Бандит схватил Яругу за рубашку, дернул на себя. – Человеку нашему поможешь.

Яруга молчал.

– Он придет к тебе, скажет, что от меня. А по деревне слух пусти, что это красноармейцы грабят. Понял? И помни. Как они госпоставки соберут, сразу свистни. Я тебя теперь каждый вечер проверять буду.

* * *

Бричка, груженная узлами и сундуками, выехала из ворот усадьбы Тройского. Сам Тройский в городском костюме сидел на облучке, на вещах примостились жена и невестка. Крестьяне, вышедшие из домов, молча глядели вслед бричке.

На дорогу перед самыми мордами коней выскочил Волощук:

– Стой! Стой!

– Тпру-у! – натянул вожжи Тройский.

– Ты куда? – Волощук дышал тяжело.

– В город, к брату.

– Нельзя хозяйство бросать, понял? – крикнул Волощук. – Кто армию кормить будет?

– Какую армию? Червонную? – с придыханием спросил Тройский.

– Червону!

– Так пусть она сначала банду прогонит. Это они до меня шли. Понял, староста, до меня, а не до Капелюха. Я же тоже им харчей не дал. Уйди с дороги!

– Стой! – Волощук выдернул из-за пояса наган.

Тройский хлестнул коней, они рванули, оглобля задела не успевшего отскочить Волощука, он упал, выронив наган, и бричка пронеслась мимо него.

Волощук прополз в пыли, дотянулся до оружия. Вскинул наган, потом опустил и долго сидел на дороге, беспомощный и слабый.

* * *

На базаре торговали всем. Он выплеснулся из огороженного рыночного пространства и заполнил близлежащие улицы. Здесь продавали немецкие, польские, румынские сигареты, папиросы самых разнообразных сортов, местный самогон – бимбер, самодельный, ядовитого цвета лимонад в грязноватых бутылках, конфеты. Продавалось за деньги и менялось на продукты все: часы, золотые украшения, серебряные портсигары, польские и немецкие мундиры, офицерские сапоги, костюмы и платья.

В центре, на дощатых рыночных прилавках, приезжие крестьяне торговали салом, битой птицей, окороками и овощами.

Над базаром висел непрекращающийся гул голосов.

Телега запоздавшего крестьянина с трудом пробиралась сквозь толпу к коновязи. Крестьянин спрыгнул с облучка, привязал лошадь, протянул сторожу шматок сала.

– Припозднился. – Сторож понюхал сало, завернул его в тряпицу.

– Так дорога… Теперь, Стась, опасно на базар ездить.

– Это как?

– А так. Слыхал, бандиты в Смолах целую семью вырезали?

– Брешешь!

– Так то пес брешет. А я дело говорю.

Крестьянин засунул за голенище кнут, взвалил мешок и тяжело зашагал к прилавкам.

– День добрый, панове.

– День добрый, – ответили ему.

– Что там, в Смолах?

– Плохо, – отозвался пожилой крестьянин. – Бандиты семью Капелюха побили.

– Так за что?

– А ты поезжай в Смолы. От них до нас за ксендзом приезжали. Завтра хоронить будут…

Крестьянин замолчал. Сквозь толпу протискивался патруль. Трое с красными повязками на рукавах внимательно и цепко оглядывали военных. Вот подошли к одному из них, начали проверять документы, потом остановили другого, окружили и медленно повели с рынка.

В другой стороне базара двое в штатском и Ядвига с перевязанной головой медленно шли мимо людей, торгующих носильными вещами. Женщина подходила, разглядывала пальто, кожухи, платья.

* * *

– Такие у нас дела, Токмаков, – сказал Павлов, встал из-за стола и словно растаял в темноте. Свет лампы освещал письменный стол, во всей остальной комнате было сумеречно.

– Что известно о банде, товарищ подполковник?

– Мало. Состав – четыре-пять стволов. Руководит Андрей Рокита, бывший уголовник, при немцах служил в полиции в Гродно, был связан с гестапо. Сам родом из Смол. Действуют нахально. Нападают на крестьян, едущих с продуктами на базар.

– Сергей Петрович, – Токмаков шагнул из темноты, – а куда они продукты девают?

– Думаю, есть посредник, который меняет их на ценности. Им ценности нужны.

Токмаков достал папиросу, закурил, помолчал немного.

– Это точно, Сергей Петрович, продукты нынче большую силу имеют. Надо посмотреть в городе, а вдруг выйдем на перекупщика.

– Смотри. Два дня тебе даю, потом в Смолы. Банду надо ликвидировать как можно скорее. Госпоставки на днях сдавать крестьяне будут. Сало, муку, мясо, картофель. Представляешь, если хоть один обоз попадет к Роките? С нас спросят, с милиции. И за людей, и за поставки.

* * *

Бо-мм! – гудит колокол. Голос его несется над селом, над дорогой, над лесом. По пыльной улице движется похоронная процессия. Впереди идет ксендз. Он смотрит перед собой спокойными глазами, произнося вполголоса латинские молитвы.

Бо-мм!

Шесть белых гробов из неструганых досок несут на широких вышитых рушниках. За гробами тяжело подпрыгивает на костылях Волощук. Он в чистой гимнастерке, с тускло поблескивающим орденом на красной заношенной ленточке.

Бо-мм!

Вся деревня провожает в последнюю дорогу семью Капелюхов. Лица людей скорбны и неподвижны. Глаза, видевшие много смертей за эти пять лет, смотрят сурово и отрешенно.

Бо-мм!

На улицу села выезжает «студебеккер». Шофер тормозит, пропуская процессию.

– Эй, мужики, кого хороните? – кричит шофер.

Люди молчат, не поднимают глаз. Словно не видят ни машины, ни солдат в ней.

Сержант с недоумением смотрит на этих недружелюбных, молчаливых людей.

Бо-мм!

Похоронная процессия сворачивает к кладбищу. Неспешен ее путь мимо могил с поваленными крестами, мимо свежих бугров земли с дощатыми пирамидками, увенчанными звездой, мимо белых немецких крестов над заросшими могилами.

В могилу опускают гробы. Гудит колокол!

– Вечный покой и вечный свет даруй им, Господи!..

Голос ксендза, неожиданно сильный, летит над кладбищем, деревней, лесом.

– Вечный покой и вечный свет даруй им, Господи!..

Из леса трое наблюдают за похоронами. Один из них опустил бинокль, усмехнулся и сказал со странным акцентом. Так обычно говорят по-русски люди с западных украинских земель, из Галиции.

– Вон того, в рясе, хорошо бы сейчас…

Он щелкнул пальцами.

– Да, – ответил ему другой.

– Так где хата Яруги? – спросил третий.

– Хату, где мы были, помнишь?

– Да.

– Так не та большая, справа, а за ней. Смотри в бинокль. Будешь приходить к нему каждый вечер.

Перекрестие бинокля пробежало по домам и остановилось на маленьком доме.

– Этот?

– Да.

А над лесом плыл грустный голос колокола.

* * *

Чем дальше уходила война, тем размереннее и спокойнее становилась жизнь города. Он уже почти оправился от тревог, и только присутствие военных определяло его статус – ближний тыл. Военных было много. Их ежедневно выбрасывал в город железнодорожный узел, они приезжали в командировки, торопились на фронт из госпиталей и запасных полков. Интенданты, трофейщики, саперы, офицеры охраны тыла, службы обеспечения были подлинными хозяевами города.

Люди в военной форме стали привычны. Они как бы дополняли городской пейзаж. Поэтому никому не бросились в глаза два вышедших из парикмахерской офицера. Такие, как все, в пилотках, в гимнастерках, видавших виды, они медленно и праздно гуляли по улице.

Купили у торговки кулек с ягодами, подошли к кино. Предъявили документы военному патрулю. И дальше по городу. Ах, этот тыловой город! Сколько соблазнов таит он для людей, приехавших с фронта. Как мила им тишина и беззаботность. Как много нужно успеть за короткое время командировки.

Вот и ресторан. Танго выплескивается на улицу. Щемящее прекрасное польское танго. И голос женщины чуть хрипловато и грустно поет о любви. Заходите, офицеры! Выпейте, потанцуйте. Не вечна ведь командировка. Когда еще вы попадете в этот город? Мрачноватый, с узкими улочками, с обветшалой готикой домов, с распятиями Христа за мутными от пыли окнами.

Вот площадь. А на ней фотограф. Маленький, круглый человечек в полосатой рубашке и галстуке-бабочке. Он не снимает. Нет. Он колдует. Он может навсегда остановить мгновение. Одну секунду прожитой жизни. Остановить и подарить ее всем.

Съемные декорации. С аляповатыми лебедями и всадниками в черкесках.

Офицеры засмеялись и подошли к фотографу. Один из них снял пилотку, отдал товарищу, сел у полотняного экрана. Снимай, фотограф.

– За фотографиями завтра, – поклонился фотограф, принимая деньги.

Завтра так завтра. У них еще есть время. И день сего дня хороший и длинный. Они поблагодарили фотографа, угостили его сигаретой «Каро».

* * *

День кончился, и фотограф собрал свое имущество. Спрятаны в соседнем доме задники-декорации и тренога с фотоаппаратом. Фотограф идет домой. Знакомые улицы, знакомые дома. В этом городе он знает всех и его все знают. Он вежливо приподнимает шляпу, приветствуя. Он идет с работы. Фотограф вырос и состарился в этом городе. На его улицах он встречал легкомысленных польских кавалеристов, прятался в подвале от людей в черных эсэсовских мундирах.

У самого его дома пивная. Много лет ежедневно заходит он сюда.

– Добрый вечер, дорогой Микульский, – приветствует его пожилой буфетчик.

– Добрый вечер, Стась.

Буфетчик наливает стопку водки.

В пивной пусто. Занято всего два столика. У буфетчика есть время поболтать.

Фотограф выпивает, морщится, закусывает моченым горохом.

– Как торговали?

– Сегодня неважно. Вчера было лучше. Крестьяне с рынка.

– Что нового?

– Плохие новости. Бандиты, одетые в русскую форму, побили семью в Смолах.

Фотограф поставил рюмку, посмотрел на буфетчика:

– Не верю. Мало чего болтают на базаре.

– Правда. Мой брат оттуда бежал. Рядом с его домом они убили всю семью.

– О, Тройский, Тройский. А ваш брат ничего не путает?

Буфетчик усмехнулся горько:

– Христом клянусь.

– У Смол лес, а там кого только нет. Спасибо. До свидания.

* * *

В маленькой квартирке фотограф снял пиджак и галстук, надел синий халат. Сегодня у него много работы. Завтра надо успеть отдать снимки. Честь фирмы. Что делать!

Горит красный фонарь. Вспыхивает и гаснет увеличитель. Падают в ванночку листы фотобумаги. Появляются на ней веселые лица людей в военной форме. Широкие улыбки солдат-фронтовиков, радостные девичьи лица.

Улыбка, лицо. Улыбка, лицо. Группа солдат. На снимке крупно лицо человека в офицерской форме. Фотограф поправляет увеличитель. Опять опускает в ванночку новый снимок. Сквозь закрепитель медленно проявляется на бумаге лицо.

Оно проступает медленно. Сначала глаза, потом лоб, потом тонкие губы, тяжелый подбородок. Фотограф долго смотрит на отпечаток, аккуратно вынимает его, идет в комнату, кладет на стол, закуривает сигарету и опять долго разглядывает лицо офицера.

В чулане у него архив. На полках стоят сотни пластинок, к каждой из которых прикреплен маленький контрольный снимок. Фотограф ищет, тщательно перебирая каждую пластинку. Кажется, нашел. Он снова идет в лабораторию. Вспыхивает увеличитель. Плавает в ванночке бумага. И опять медленно проступает лицо. Сначала глаза, потом лоб, потом тонкие губы, тяжелый подбородок. На снимке лицо офицера, только теперь он в щеголеватом костюме, галстук-бабочка, волосы аккуратно причесаны на косой пробор.

Фотограф смотрит на эти снимки, а в памяти всплывает пивная и голос буфетчика: «Рядом с его домом бандиты, переодетые в русскую форму, убили всю семью». На квитанции подпись: «Пан Ромуз. Коммерсант». Микульский складывает снимки в пакет и, оглядев комнату, гасит свет.

Фотограф почти бежит по серым предрассветным улицам.

– Стой!

Из-за угла появляется патруль. Два офицера и два солдата с автоматами.

– Документы.

– Вот! – Фотограф достает паспорт, в него вложена справка.

– Ваш ночной пропуск.

– У меня его нет. – Фотограф волнуется. – Мне срочно нужно в милицию.

– В милицию? – переспрашивает офицер. – Не часто видишь человека, торопящегося в милицию…

* * *

– Давай его! – Подполковник Павлов застегнул гимнастерку, крепко потер ладонями опухшее, сонное лицо.

Фотограф вошел в кабинет, сел к столу, молча достал снимки:

– Вот.

– Что «вот»? – с недоумением спросил подполковник.

– Этот человек фотографировался у меня в прошлом году на кенкарту. Тогда его фамилия была Ромуз. Профессия – коммерсант. Вчера он пришел ко мне в форме капитана.

– Этот? – Павлов пододвинул снимки к лампе.

– Да, товарищ подполковник.

– Товарищ Микульский, мне сказали, что вы были в подполье?

– Да, помогал немного.

– Можете напечатать нам к утру, ну, двадцать снимков?

– Конечно.

– Мы заплатим…

– Не надо.

– С вами пойдет наш офицер. Когда Ромуз должен забрать снимки?

– В полдень.

* * *

Сначала послышалось шипение. Потом над площадью поплыл треск, словно где-то рядом ломали забор, потом начали бить часы на старом костеле. Звук их был неожиданно мелодичный и радостный.

Токмаков беззаботно бросал в рот сладкие ягоды малины. Он стоял, прислонившись к стене дома, лениво оглядывая площадь. У парикмахерской чистил сапоги болтливый старшина в авиационной форме, девушка с погонами старшего лейтенанта разглядывала афишу кинотеатра, возились шоферы у машин с заглохшим мотором, лениво прохаживались у кинотеатра военные.

Все было обычно, как вчера, позавчера, неделю назад. Но Токмаков видел, что площадь уже стала капканом, все выходы из нее плотно закрыты.

Время тянулось медленно, как телега по разбитым колеям. Часы на костеле показали 12.30. Старшина-летчик скучающей походкой подошел к фотографу, сел в кресло. Его место заняла девушка – старший лейтенант.

13.00. Солдаты вынули двигатель из машины и сели покурить.

13.20. Токмаков вошел в парикмахерскую, занял очередь.

13.31. Офицер появился на площади. Вот он, Ромуз. Токмаков сразу узнал его!

Офицер подошел к фотографу. Тот начал медленно перебирать снимки. Протянул. Офицер пожал ему руку и пошел.

* * *

Токмаков «вел» его по городу. Да, этот человек хорошо знал все проходные дворы, улочки, лазейки в развалинах. Чем дальше он уходил от центра, тем труднее было следить за ним. Так он крутился по городу минут двадцать и наконец свернул на узкую полуразбитую улицу.

Начинался район развалин. Улица вилась меж облупленных домов.

Токмаков догнал его:

– Простите, товарищ капитан, разрешите прикурить.

Ромуз полез за спичками.

Из-за угла выскочила «эмка», она поравнялась с Ромузом, и сильные руки прямо с тротуара дернули его в машину.

* * *

– У нас мало времени. – Подполковник Павлов прошелся по кабинету. – Нам некогда слушать и разбираться в вашем вранье.

Ромуз сидел на табуретке, руки связаны за спиной.

– Вы же прекрасно понимаете, что завтра мы проверим ваши документы. Но мы даем вам шанс.

Ромуз молчал.

– Так. – Подполковник усмехнулся. – Глядите. – Он поднес к лицу задержанного две фотографии.

Лицо Ромуза дернулось.

– Ну что, будем молчать дальше?

Капитан вздрогнул, будто его ударили кнутом, попытался встать.

– Вот! – Павлов выбросил на стол пачку сигарет «Каро». – Это изъято у вас. А это… – Павлов положил рядом раздавленную сапогом пачку. – Эта лежала в Смолах. На дворе убитого Андрея Капелюха.

– Нет!

Ромуз закричал, забился.

Двое офицеров подскочили, рывком подняли его с табуретки.

– Нет! Я не был там! Не был!..

– Кто вам дал документы? – резко, словно выстрелил, спросил Павлов.

– Недзвецкий… Это он… Я был должен ему… Много… Мы при швабах делали дело на черном рынке… Он дал мне форму… Документы… Сказал, привезешь харчи три раза, и все…

– Адрес!

– Не знаю. Мы встречались с ним каждый вечер в ресторане. Недзвецкий. Только я не знаю… Ничего не знаю насчет убийства…

– Предположим, я вам поверю.

Ромуз качнулся к столу:

– Вы должны мне поверить.

– Где вы получали продукты?

– Люди Рокиты привозили их к разбитой часовне за Смолами. Я на бричке забирал и отвозил в развалины. Отвозил и уходил.

– Кто такой Недзвецкий?

– Он всегда был связан с бандитами и в Польше, и при немцах, и при Советах.

– Кто ваш напарник?

– Не знаю. Зовут Сергей. Бывший вор. Его здесь, кроме Недзвецкого, никто не знает.

– Зачем он приехал?

– У Рокиты убили шофера. А они водить машину не умеют.

– Сколько человек у Рокиты?

– Пять.

– Как Сергей попадет в банду?

– Я должен отвезти его к часовне завтра в двенадцать. Отвезти и простоять с ним десять минут, потом оставить его и ехать в город.

– Где Сергей?

– На Костельной, семь, у Голембы.

– Когда он вас ждет?

– В восемь.

– Времени мало. – Павлов встал из-за стола. – Ромуз согласен помочь: Кузьмин, блокируй Костельную. Токмаков, сегодня в ресторане берешь Недзвецкого. Ясно?

Офицеры встали, пошли к дверям.

– Помните, ребята, – в спину им сказал Павлов, – возьмем банду, люди нам поверят. И тогда закон будет один – наш закон.

* * *

Фотограф работал. Сегодня выдался удачный день. Клиентов было много. И сейчас перед аппаратом сидели два солдата и две девушки.

Микульский накинул темное покрывало. Из-под материи были видны только его ноги в полосатых брючках.

Токмаков ждал, когда же наконец освободится фотограф. Солдаты встали, веселой гурьбой окружили Микульского. Отдали деньги, взяли квитанции. Отошли.

Токмаков почти бегом пересек площадь и плюхнулся на стул перед аппаратом.

Микульский понимающе посмотрел на него и спрятался под покрывалом.

– Готово, товарищ капитан.

Токмаков встал, подошел к фотографу и, протягивая деньги, сказал:

– Вы очень нам нужны, товарищ Микульский.

– Хорошо, – тихо, одними губами ответил фотограф.

* * *

Машина остановилась у костела. Офицеры свернули на узкую улочку.

– Притон, – с осуждением сказал один из офицеров. – У нас такого давно нет.

– Это где – у вас? – усмехнулся в темноте старший лейтенант Крюков.

– Ну, дома.

– Дома. Ты в милиции без году неделя.

– Этого добра везде хватает, – примирительно сказал один из офицеров.

Седьмой дом зиял мрачной, глубокой, как тоннель, аркой. От стены отделился человек в штатском.

– Где люди? – спросил Крюков.

– На месте.

– Ну, давай, Ромуз.

Миновав глухую длинную арку, офицеры вошли в темный квадрат двора. Только сквозь маскировку на первом этаже прорывалась узкая полоска света.

– Здесь? – спросил Крюков.

– Да.

В свете карманных фонарей лестница казалась еще более щербатой и обветшалой. Дверь с вылезшим войлоком.

– Давай, Ромуз.

Ромуз постучал. Тишина. Он постучал снова. За дверью послышались шаги.

– Кто?

– Это я, Големба, Ромуз. Сергей здесь?

– Здесь. Сейчас.

Дверь распахнулась. Крюков шагнул в прихожую.

– Тихо! – Он зажал рот хозяину. – Тихо, иначе…

Хозяин, щуплый, в сорочке без воротничка, закивал.

– Где он?

– В комнате, с бабой.

– Пошли.

Первая комната напоминала склад. Видимо, хозяин собирал дорогую мебель из разбитых домов.

Крюков подошел к двери, прислушался. Тихо. Он толкнул дверь, и офицеры ворвались в комнату. Дико завизжала полуголая женщина, вскочив с постели. Ее напарник спал, пьяно разбросав руки и бессмысленно улыбаясь.

– Интересно. – Крюков сунул руку под подушку, достал пистолет ТТ.

– Во, нажрался! – сказал один из оперативников.

– Берите его. Вы, гражданка, одевайтесь, тоже с нами поедете. А вам, гражданин Големба, придется здесь с нашими людьми поскучать.

* * *

На эстраде ресторана играл оркестр. Два аккордеониста, саксофон и ударник. Веселый прыгающий мотив немецкого фокстрота заполнил маленький зал.

Ресторан был небольшой, столиков пятнадцать. Его так и не успели отремонтировать после уличных боев. Когда-то хозяева строили его с претензией на варшавский шик, поэтому в маленьком зале преобладала покрытая золотом лепнина. Но это было когда-то. Сейчас на потолке и стенах расположились монстры с отбитыми головами, руками. Тусклый свет керосиновых ламп бросал на стены и потолок причудливые тени, заставляя лепных монстров оживать на секунду в своем безобразии.

В углу ресторана высился когда-то щеголеватый, словно дорогой автомобиль, бар, отделанный полированным деревом. Но щеголеватый он был до уличных боев. Теперь его наскоро зашили крашеными досками, и он потерял былую элегантность, стал похож на старый деревянный сундук.

И тем не менее ресторан был полон. Несколько офицеров с девушками, компания инженеров, приехавших из Москвы, железнодорожники в серой форме с серебряными погонами, местные завсегдатаи с дамами, блещущие остатками варшавской элегантности.

Микульского хорошо знали в ресторане. Почтительно поклонился мордатый швейцар, метр, бросив гостей, устремился навстречу фотографу.

На эстраде появилась певица, высокая красивая блондинка с усталым лицом. Увидев Микульского, она послала ему воздушный поцелуй.

Микульский раскланивался со знакомыми, пробираясь к стойке бара.

Певица запела. Голос ее, низкий, чуть с хрипотцой, заполнял зал щемящей грустью.

Несколько пар пошли танцевать.

Один из офицеров, сидящих за столом, внимательно следил за фотографом. Он видел, как Микульский подошел к бару, поздоровался с барменом, взял налитую рюмку, повернулся к соседу, заговорил с ним.

Микульский выпил и заказал еще одну рюмку. Он стоял у бара, облокотившись на стойку, глядя куда-то за спину бармена. Казалось, он весь под обаянием голоса певицы, под обаянием старого довоенного танго.

Высокий человек в коричневом спортивном пиджаке, в бриджах и офицерских сапогах с высокими голенищами бросил на стойку деньги и пошел к выходу, протискиваясь через толпу танцующих.

Микульский допил рюмку, вынул из кармана платок, вытер губы.

Высокий человек подошел к дверям в гардероб, оглянулся и цепко, оценивающе оглядел зал. Толкнул дверь. В вестибюле ресторана гардеробщик натягивал плащ на подгулявшего посетителя. Двое офицеров надевали фуражки у треснувшего наискось зеркала.

Человек взял свою кепку, подошел к зеркалу. На одну минуту в мутноватой глубине его он встретился глазами с офицером, вышедшим за ним следом. Скользнул взглядом по вестибюлю. Заметил напряженные лица офицеров, двоих в милицейской форме у выхода, почему-то растерявшегося гардеробщика.

И вдруг он стремительно пересек вестибюль и прыгнул в окно. Зазвенело разбитое стекло.

Он мягко, умело упал на ноги в кривом, узком переулке и выдернул из кармана пистолет.

– Стой! – крикнул кто-то.

Человек выстрелил и, петляя от стены к стене, побежал по переулку.

– Стой!

Зарокотал за спиной мотор.

Он оглянулся, прижался к стене, двумя руками поднял тяжелый парабеллум.

Выстрел! Выстрел! Выстрел!

Машина вильнула, с грохотом врезалась в ворота арки.

Человек бросился дальше.

Один из офицеров поднял пистолет.

– Не стрелять! – крикнул капитан Токмаков. – Живым брать.

Он бежал мягко, пружинисто, постепенно нагоняя несущуюся по узкой улице высокую фигуру.

Человек оглянулся и выстрелил. Пуля ударилась рядом с капитаном в стенку. Кирпичная крошка полоснула болью по щеке.

Капитан пригнулся. Человек обернулся снова, вскинул пистолет.

Из подворотни выскочил комендантский патруль. Старший патруля, сержант, увидел человека в штатском, целящегося в офицера, и вскинул автомат.

– Не стреляй! Не…

На узкой улочке очередь прогремела необычайно громко. Человек выронил пистолет и рухнул на бок. Капитан подбежал к нему, перевернул лицом к свету. Человек был мертв.

* * *

Осенний ветер раскачивал над городом большие яркие звезды. Павлов и Токмаков сидели на бревнах в глубине двора райотдела и курили.

– Ну вот, Токмаков, – нарушил молчание подполковник, – я тебя не неволю.

– Так разве в этом дело, товарищ подполковник, – Токмаков встал, хрустко потянулся своим большим и сильным телом, – в другом дело.

– Ты прав. Значит, этот Сергей Симаков – дезертир, бывший уголовник, шофер из автобата. Знал его только человек, которого убили, – Недзвецкий…

Токмаков промолчал.

– Големба и Ромуз. Големба – в квартире, под контролем, Ромуз поведет тебя.

– Прикроете?

– А то. Как государственного деятеля. Легенда Сергея – сапожник. В Смолах он должен ждать связного. Ты видел, где спрятана угнанная им машина?

– Все видел.

– Пойдешь без оружия. В Смолах у развилки есть колодец старый, там мы спрячем твой ТТ и четыре обоймы. Понял? Документы готовы, и права Симакова, и справка из артели.

– А чего не понять?

– Ты вправе отказаться. Ты ведь не сапожник.

– Ночь-то какая. – Токмаков глубоко затянулся и бросил папиросу.

– Только Сергей этот блатной, весь в наколках.

– Есть и наколки…

Дежурный вскочил, увидев начальника и капитана.

– Редкое зрелище, – засмеялся Токмаков, – картинная галерея.

Он стащил гимнастерку.

– Вот это да! – ахнул дежурный.

На груди у капитана красовалась могила с крестом, на предплечьях затейливо переплетались кинжалы и змеи.

– Серьезно, – закачал головой Павлов, – штучная работа, где это ты?

– Я ж детдомовский, кололись от глупого шика. Не поверите, мне в сороковом путевку дали в Ялту, так я днем купаться стеснялся. Ночью бегал. А сапожничать и шить меня в детдоме научили.

– Быть по сему. Иди переодевайся.

Подполковник пошел к дверям.

– Витя, – повернулся к дежурному капитан, – у тебя гранаты есть?

– «Лимонки».

– Дай одну.

* * *

Повозка подъехала к развалинам часовни ровно в полдень. Токмаков соскочил на землю, хлопнул Ромуза по плечу:

– Ну, бывай, друг. Зоське скажи, чтоб не скучала, бимбер готовь, скоро вернусь! – громко крикнул он. И добавил шепотом: – Помни, ты под прицелом.

Ромуз стремительно развернул подводу и, нахлестывая лошадь, помчался к городу.

Токмаков огляделся, поднял мешок, подошел к часовне. Христос с отбитыми взрывом ногами печально глядел на лес, дорогу, на красоту осени.

Токмаков бросил мешок и сел, прислонясь спиной к нагретым солнцем камням. Он сорвал веточку и начал катать ее зубами.

Время таяло. Никто не подходил. Ему было жарко сидеть на солнце, и он скинул старую штопаную гимнастерку. Здесь не ялтинский пляж, и стесняться ему было некого.

Время шло. Никого.

Токмаков закрыл глаза и задремал.

Он открыл глаза и увидел сапоги и листья, прилипшие к высоким хромовым голенищам. Над ним стоял человек в щеголеватых бриджах и кожаной немецкой куртке. Лишь после этого он увидел бесконечную темноту автоматного ствола, глядевшего ему в глаза.

Лениво поднял руку и отвел ствол в сторону.

– Не люблю.

– Никто не любит, – усмехнулся человек. – Ты кто?

– А ты?

– Я Рокита.

– А, это ты. – Токмаков выплюнул ветку и неохотно поднялся. – А я сапожник.

– Оружие есть? – спросил Рокита.

Токмаков развязал горловину мешка и вынул нож.

– Это не оружие.

– Смотря где, у нас в городах лучше не надо.

– Вор?

– Законник.

– Сидел? – Рокита с интересом рассматривал татуировку.

– Было.

– Ну, как там?

– Попадешь – узнаешь.

– Смелый. – Рокита опустил автомат, протянул пачку сигарет «Каро». – Кури.

– Богато живете.

Они закурили. Помолчали.

– Работы на три дня, – сказал Рокита.

– Моя доля?

– Сорок тысяч.

– Годится. Потом разбегаемся, ни вы меня, ни я вас не знаю. Я подаюсь на восток.

– Там посмотрим.

– И помни: я на мокрое не пойду.

– Посмотрим. Документы хорошие?

Токмаков кивнул.

– Пойдешь в деревню, начнешь сапожничать, тебя мой человек найдет.

– Как я его узнаю?

– Убогий он.

– Это как?

– Кривобокий.

– Компания!..

Токмаков засмеялся и потянулся.

– Ты, старшой, мои права возьми, не дай бог сапожник да с правами.

– Давай.

Токмаков расстегнул карман гимнастерки, вытащил пачку бумажек, протянул Роките права. Тот, не глядя, сунул их в карман куртки.

– Цветные в деревне есть?

– Кто?

– Мильтоны.

– А, есть двое, там староста сволочь, его особенно берегись.

– Как мне дойти до деревни?

– По этой тропинке на большак, а там прямо.

Токмаков пошел по тропинке, спиной ощущая злой глазок шмайсера.

* * *

Волощук, Гончак и Давыдочев обедали. Они сидели в избе Волощука, которая была одновременно и сельсоветом, и жильем. На столе стоял закопченный чугун с картошкой, лежал на газете шмат сала, в котелке виднелись огурцы.

– Может, консервы открыть? – спросил Давыдочев.

Он сидел прислонившись спиной к лавке, положив рядом автомат.

– Да зачем, пока жратва есть, – ответил из угла Гончак.

Он снял гимнастерку, и рубашка его белоснежно белела в углу избы.

Волощук нарезал сало трофейным штыком-кинжалом. Резал крупно, от души.

– Устал, – сказал он. – Ноги горят. Всю деревню обскакал. Госпоставку распределял по дворам.

– Когда свозить будут? – спросил Гончак.

– С утра.

– Куда складывать?

– В амбаре у Тройского. Амбар же теперь пустой.

– Опасное это дело. – Гончак взял сало. – А вдруг банда?

– Будем спать в амбаре, – сказал Давыдочев.

– Оно конечно, лейтенант, только потом все это хозяйство через лес везти надо.

За окном залаяла, забилась на цепи собака.

Давыдочев схватил автомат, передернул затвор. Гончак выглянул в окно.

От калитки к дому шел человек в польской полевой форме. Скрипнуло крыльцо, загремело в сенях.

– Можно?

– Заходи.

– Я Тройский, сын Казимира Тройского, Станислав.

Волощук улыбнулся, встал:

– Здравствуй, товарищ Тройский, здравствуй. Как, насовсем или в отпуск?

– Отпуск по ранению, две недели. Где мои, староста, то есть простите, председатель?

– В город к брату подались, да ты не сомневайся, живы они, здоровы.

Тройский достал документы, положил на стол. Давыдочев взял их, посмотрел внимательно, протянул Тройскому.

– Ну что ж, – Тройский встал, – мне пора. В город пойду.

– Послушай, капрал. – Волощук подхватил костыли, заковылял к Тройскому. – Поживи у нас. Дня три всего. Банда в лесу, а ты парень боевой. – Волощук щелкнул по колодке на гимнастерке Тройского. – Всего три дня. Помоги нам в город госпоставки свезти.

– Не могу, председатель. Своих не видел с сорок первого.

– Жаль. Дам тебе завтра подводу, автомат дам. Езжай.

– Спасибо, а я пока дом осмотрю. Как стемнеет, ко мне прошу, закусить. Часиков так, – Тройский откинул рукав, чтобы все видели часы, – в девять.

– Добро.

* * *

Волощук вышел на порог и увидел человека, сидящего на крыльце.

– Ты кто?

Человек поднялся, достал кучу справок и квитанционную книжку. Волощук прочел справку, улыбнулся:

– Вот это дело. Сапожник нам нужен. А то я в районе просил, обещали еще месяц назад.

– План-то будет? Я ж от артели работаю.

– Будет, а ты чего не в армии? – подозрительно спросил председатель.

– Там справка, контуженый я. Эпилепсия.

Волощук с сожалением посмотрел на здорового, симпатичного парня:

– Где тебя?

– Под Минском.

– Ты к нам надолго?

– На неделю. Ты мне вон ту хибару, – сапожник ткнул пальцем в разваленную баньку, – под мастерскую отдашь?

– Пошли.

* * *

Известие о том, что в селе появился сапожник из города, быстро облетело дворы. К концу дня угол баньки был завален сапогами, ботинками.

Токмаков работал, насвистывая лихой, прыгающий мотивчик.

– Сапожник!

Токмаков поднял голову. Перед ним стоял Яруга.

– Сапоги к завтрему сделай.

– А, это ты?

– Я.

– Что для меня есть?

– Нет.

– Завтра к утру заходи.

На улице Яруга столкнулся с Тройским. Капрал шел по селу в новой, вынутой из вещмешка и поэтому мятой форме, в фасонистых сапогах. На его френче блестел орден Отечественной войны, две медали и крест.

– День добрый, дядька Яруга.

– Ты стал прямо маршал Пилсудский.

– Ты скажешь!

– Надолго?

– Завтра к своим уеду. А я до тебя.

– Так пошли в хату.

– Часу нет, продай, дядько, бимберу.

– Сколько?

– Бутылки три.

– Один выпьешь?

– Да нет, встречу обмоем, староста придет да милицианты.

* * *

Как только стемнело и деревня затихла, Токмаков вынул кирпич из обвалившейся печки, достал ТТ. Завесил окно брезентом, зажег коптилку. Пистолет лежал в руке привычно и удобно. Токмаков выщелкнул обойму, проверил патроны, несколько раз передернул затвор, затем с треском вогнал обойму в рукоятку, загнал патрон в патронник и поставил пистолет на предохранитель. Задул коптилку, снял брезент с окна, сунул пистолет за пояс. Пора.

Он вышел из баньки, огляделся, долго всматриваясь в темноту, и мягко, почти не слышно, словно большой, живущий в темноте зверь, побежал вдоль затихших домов.

На опушке, возле дома Яруги, Токмаков лег, спрятавшись в кустарнике. Он ждал.

* * *

Станислав Тройский зажег две лампы-трехлинейки, и в покинутом доме стало даже уютно. Свет ламп, мягкий и добрый, осветил декоративные венки из цветов, развешанные на стенах, и они словно ожили. Станислав открыл комод, на дне пустого ящика валялась игрушечная аляповатая лошадка со сломанными ногами. Он повертел ее в руках, усмехнулся и, прислонив к стене, боком пристроил на комоде. Наконец, в старом, рассохшемся шкафу нашел кусок материи в блекловатых цветах, взял его и постелил на стол вместо скатерти. Потом снял со стены один из венков, положил в центр стола. Открыл консервы, вынул из печи чугунок с картошкой, нарезал сало. Отошел, оглядел стол и водрузил на нем три бутылки с самогоном. Сел, закурил и начал ждать гостей.

Они пришли сразу все трое – Гончак, Волощук и Давыдочев. Гончак оглядел стол, крякнул довольно и поставил на него котелок с малосольными огурцами.

– Хорош стол, – засмеялся Волощук и вытянул из кармана завернутый в тряпицу шмат домашней ветчины.

Давыдочев достал банку американской колбасы с яркой наклейкой.

– Прошу дорогих гостей, – Станислав повел рукой, – за скромное угощение простите. Но нет дорогой мамуси.

– Да чего там. – Гончак открыл бутылку.

Гости сели так, чтобы контролировать окна и дверь.

Тройский посмотрел на них и улыбнулся снисходительно.

– Ну, с приездом, Станислав Казимирович. – Волощук поднял кружку…

Они уже выпили понемногу, уже вспомнили фронт, за друзей подняли чарку.

– Чего вы напуганные такие в тылу-то?

– Банда, брат. – Гончак грохнул кулаком по столу. – Сволочь всякая крестьянина обирает. Ты по деревне шел, сам видел: как вымерла. Запугали людей.

– Остались бы, Станислав, – вмешался в разговор Давыдочев.

– Не могу, братья, всю войну того часу ждал, когда своих обниму.

– Не неволю, – Волощук разлил самогон, – сам служил, знаю, что такое отпуск.

* * *

Токмаков услышал свист и напрягся, словно для прыжка. Свист повторился. Глаза, привыкшие к темноте, различили уродливо-нереальную фигуру Яруги, не идущего, а словно скользившего над землей.

Токмаков собрался идти за ним, но затрещали кусты, и из леса вышел коренастый, приземистый человек, лица которого капитан разглядеть не мог. Они остановились буквально в пяти шагах от Токмакова.

– Ну?

– Харч повезут завтра.

– Так, а где власть?

– Гуляют. Сын Тройского на побывку приехал, у него и гуляют, бимбер у меня взяли.

– Все в доме Тройского?

– Ага.

– Ну, ты иди, Яруга, иди. – В голосе коренастого послышался охотничий азарт. – Иди, у меня для них гостинец припасен…

Коренастый шел задами деревни уверенно и быстро, как ходят люди, хорошо знающие местность.

Токмаков двигался за ним, больше всего на свете боясь оступиться.

У дома Тройского капитан отстал, легко перемахнул через плетень и оказался возле дома на пару минут раньше бандита.

В доме играла гармошка и чей-то голос, несильный, но приятный, пел «Землянку».

Токмаков прижался к сараю и снял ТТ с предохранителя. Бандит перелез через забор, сунул руку в карман и достал гранату-«лимонку». Он был шагах в трех от капитана.

Токмаков выстрелил, не давая ему выдернуть кольцо. Песня оборвалась.

Токмаков прыгнул к упавшему, поднял гранату и побежал.

Гончак из окна увидел убегающего человека и ударил по нему из автомата. Давыдочев стрелял с крыльца вслед неясной, петляющей среди заборов фигуре.

Токмаков бежал, слыша за своей спиной грохот автоматов, пули с противным визгом проносились мимо, кроша плетни, сбивая макушки кустов.

* * *

– Посвети-ка, – сказал Давыдочев.

Свет фонаря вырвал из темноты фигуру человека с руками, намертво вцепившимися в траву.

– Слушай, Гончак, а его же в затылок хлопнули.

– Да, дела. – Участковый наклонился над убитым.

Станислав подошел к Волощуку:

– Когда поставки в город везете?

– Через два дня, – рассеянно ответил председатель.

– Давай автомат, я вместе с вами их в город повезу.

Гончак с Давыдочевым отошли к забору, закурили.

– Так, кто же его в затылок хлопнул, а, лейтенант?

– Не знаю, не знаю.

Давыдочев затянулся глубоко, так глубоко, что огонь папиросы на секунду выхватил из темноты его лицо.

* * *

На рассвете Давыдочев спрятался у баньки, где поселился сапожник. Было совсем рано, но у покосившейся стены уже горел костерик, над которым на ржавом шомполе висел котелок.

Сапожник вышел из баньки, приспособил на стене маленькое зеркальце, достал из мешка мыло, помазок и опасную бритву. Потом он снял котелок, отлил в кружку горячей воды и начал бриться.

Давыдочев разглядывал его крепкую спину с буграми мышц, пороховую синеву татуировок.

– Осень, прохладное утро… – напевал сапожник.

Картина эта так не вязалась с образом сапожника-инвалида, что Давыдочеву хотелось немедленно подойти и арестовать этого человека. Но все что-то удерживало его. Давыдочева не покидало странное чувство, что он где-то его видел.

Скрипели по селу телеги, стучали по колдобинам тачки: крестьяне свозили во двор Гронского госпоставки. Волощук сидел у весов, Станислав Тройский, весело здороваясь с односельчанами, взвешивал муку, сало, окорока, битую птицу.

Гончак сидел на крыльце дома, положив автомат на колени, курил, цепко поглядывая по сторонам.

* * *

Токмаков чинил сапоги, насвистывая грустное довоенное танго.

Внезапно свет, падающий из двери, закрыла фигура человека.

Токмаков поднял голову. В дверном проеме стоял Яруга.

– Сапоги готовы?

Токмаков молча достал из-под лавки немецкие сапоги с короткими голенищами, бросил их Яруге:

– Деньги.

– Ты что?

– А ничего. Девяносто рублей. Тут тебе не частная лавка, а госартель.

Яруга посмотрел на Токмакова и понял, что деньги отдавать придется.

Он полез за пазуху, вынул тряпицу, достал три мятые красные тридцатки, бросил их на стол.

– Как от души отрываешь, – усмехнулся Токмаков.

– Ты наживи. Велено передать, завтра чтобы был готов к вечеру.

– Иди.

* * *

Солнце уже высоко висело над селом, день клонился ко второй половине. Токмаков вылез из баньки и сел на пороге. Он курил, бездумно глядя перед собой. Просто вышел усталый человек и отдыхает.

Проходящие крестьяне вежливо кивали ему, и он улыбался им добродушно.

Давыдочев шел мимо бани. Он уже несколько раз проходил мимо, пытаясь вспомнить, где же он видел этого странного сапожника.

– Лейтенант, – тихо окликнул Токмаков, – зайди, бесплатно косячки подобью, а то каблуки совсем скривились.

Давыдочев стягивал сапог, внимательно глядя на этого непонятного человека.

– Не узнал, Давыдочев?

Это было настолько неожиданно, что Давыдочев вздрогнул.

– Лейтенант Давыдочев Александр Петрович, год рождения двадцать первый, москвич, окончил Рязанскую школу младших лейтенантов.

– Вы кто? – Давыдочев лапнул кобуру.

– Токмаков я, капитан Токмаков. Память плохо тренируешь, лейтенант. Помнишь, когда тебя в райотдел милиции направили, я у полковника Клугмана сидел?

– Помню, – смущенно выдавил Давыдочев, – вспомнил теперь. А я смотрю…

– Давай сапог.

Токмаков ножом срезал стоптанную часть, начал набивать косячок.

– Завтра они нападут. Завтра, понял? Утром пошли Гончака за опергруппой, о деталях договоримся ночью.

* * *

В баньке было душно, и Токмаков спал с открытой дверью. Проснулся он от ощущения опасности. Вскочил. В дверях кто-то стоял.

– Кто?

– Я, – услышал он хриплый голос Яруги. – Пошли. Ждет.

Токмаков встал, натянул гимнастерку.

– Мешок возьми.

– Зачем?

– Узнаешь.

Токмаков оглянулся с тоской, понимая, что пистолет из-за печки достать не удастся.

* * *

После темноты свет керосиновых ламп-трехлинеек был особенно ярок, и Токмаков на секунду зажмурился. Когда он открыл глаза, то увидел Рокиту и трех бандитов.

Они сидели в горнице Яруги за столом, положив автоматы рядом на скамейку. На столе стоял самогон, лежали остатки пищи.

Лица их сначала показались Токмакову похожими, на всех лежал одинаковый отпечаток затравленности и злобы.

– Здорово, разбойнички! – Токмаков усмехнулся.

Рокита встал, тяжело посмотрел на Токмакова:

– Сегодня идем брать харчи и немного резать старосту, полячишку и милицейских. Понял?

– Ты же говорил – завтра.

Токмаков старался говорить спокойно и равнодушно.

– Хорошие дела нельзя откладывать.

Бандиты засмеялись.

– Ты останешься здесь. Мы тебя запрем в подвале. Мы тебя не знаем. Так будет лучше. А как покончим с этим, ты машину пригонишь.

Токмаков мазнул глазами по комнате. Цепко, словно примериваясь. Четверо, а он один. Сейчас они пойдут и перестреляют ребят. И выход у него оставался один. Страшный, но один.

– Ладно, ты здесь хозяин.

Токмаков шагнул к столу, взял бутылку самогона и кусок сала.

– Это, чтобы мне в погребе страшно не было, а то я темноты боюсь.

Рокита улыбнулся снисходительно.

Токмаков поднял с пола мешок, поставил на лавку, развязал горловину, сунул руки, нащупал гранату, выдернул кольцо и… поставил гранату в центр стола.

Он успел упасть на пол и увидел столб огня, ударивший в потолок. Но боли не почувствовал, просто наступила тишина.

Взрыв разметал бандитов, лампа упала, и горящий керосин полился со стола на пол.

Давыдочев без гимнастерки, с автоматом, первый ворвался в комнату.

Горел пол, дым, удушливый и темный, тянулся к двери. Разбросанные взрывом бандиты валялись на полу, огонь лизал куртку Рокиты.

– Токмаков! – крикнул Давыдочев. – То-кма-ков!

* * *

Они вышли из парикмахерской. Подтянутые, в синих гимнастерках, на которых одинаково алели ордена Красной Звезды. Парикмахерша, женщина не старая, с интересом, со значением посмотрела им вслед.

Над городом висело солнце, яркое солнце бабьего лета.

Они немного смущались в этом городе, полном фронтовиков, обвешанных наградами. Но все равно им было весело. Они попили ядовито-красный морс. Потолкались у кино. Купили ягод у старушки и пошли по улицам, жуя ягоды и провожая взглядами хорошеньких женщин.

Вот площадь. А вот и фотограф на ней. Смеясь, они подбежали к нему. Гончак сел, а Давыдочев стал за его спиной, положив локоть на декоративную колонку.

– Давай, фотограф, снимай. Пока двоих. А потом, может, и Токмаков выздоровеет!

Микульский спрятался под покрывало.

– Внимание!

Замерли, стараясь согнать с лица улыбку. Но фотограф понимал, как трудно это им дается. Он видел: эти двое еще очень молодые. Только их преждевременно состарила война.

Назад: Брат твой Авель. Повесть
Дальше: Примечания

Загрузка...