ЭНГРАММЫ ШАТЕРЫ
Баллада о верном сердце
Пространство было пустым. На всем обозримом протяжении тянулись лишь ленты рельсов, да торчали по обочинам мостовой телеграфные столбы. Когда ветер на мгновение затихал, в проводах слышалось приглушенное мурлыканье тока; когда возвращался снова, подкрепленный множеством свежих порывов, глухой говор депеш жалобно ворчал в пространстве...
С придорожных деревьев время от времени слетали пожелтевшие листья и, попавшись в когти мятежных вихрей, рвущих их на части, переносились через насыпь на другую сторону или, вытянувшись увядшей, шелестящей ватагой, грустно катились вдоль дороги. На осеннем небе сумерки расстилали полотнища из облаков и одевали мир в цвета серой скуки, в полотно из туманов; в дождевом помешательстве блуждала по полям тихая меланхолия...
Шатера плотнее закутался в плащ, поднял воротник и пошел дальше. Начальник станции любил эти прогулки в сторону Кнежова вечерней порой, когда все мутнеет, очертания размываются и мир отдается во власть сумеречного царства. Ему нравился этот удивительный час под конец дня, когда тени заволакивают землю и рождается великая тайна. Каждое дерево, каждый куст, каждый ветряк или лежащий на краю поля камень преображался в предивную загадку, встречные люди и манили и обманывали видом своим. Из закоулков сумерек выплывет кто-то безымянный, расправит скорченные дремотой члены, поднимет голову, улыбнется. Бедное, обездоленное создание серого часа. Начальник станции в Закличе понимал глубокий лиризм этого времени, ибо чувствовал, что в мелодиях сумерек плывут его собственные, берущие за сердце тона.
Людвик Шатера был любителем воспоминаний, ибо никогда не мог смириться с вечным течением событий, вещей и людей. Каждое мгновение, безвозвратно уходящее в прошлое, имело для него бесценную, неоплатную стоимость, и с каждым из них он расставался с чувством невыразимого сожаления. Он отдал бы все что угодно за то, чтобы вернуть их с этого пути, остановить исчезающих там, за поворотом! Но знал, что жертва будет напрасной и он не спасет того, что прошло, поэтому жизнь его, в конце концов, стала розарием прощаний и расставаний, одной большой, наполненной бесконечным лиризмом песнью разлуки в глубинах верного сердца, посвященной тому, что прошло и развеялось вдали...
Больше двух лет, в сумеречные часы, когда уже прошли все поезда и он был свободен от службы до трех часов утра, Шатера выбирался на прогулку, всегда в одну сторону: в направлении ныне не существующего полустанка в Кнежове. Год назад здесь еще стояло станционное здание с башенкой стрелочника перед входом, с двумя семафорами и парой стрелочных переводов. Начальником маленькой станции, расположенной всего в четырех километрах от Заклича, был приятель Шатеры, помощник Дронь, тихий, добродушный и усердный чиновник. Полустанок в Кнежове, у которого притормаживали только товарные поезда, выполнял важную функцию маневровой станции для грузовых вагонов, которые переводили на боковую линию, где они некоторое время отстаивались, прежде чем их отправят в дальнейший путь.
Эта станция, существовавшая с незапамятных времен, внезапно ни с того ни с сего была ликвидирована. То ли ее сочли лишней, то ли оказалась излишне обременительной для железнодорожного бюджета — неведомо: достаточно того, что эта маленькая станция закрылась. Дроня перевели куда-то на границу, а стрелочника Зака определили на службу при станции в Похмарзе. От прежней станции не осталось и следа: здания снесли до основания, рабочие объекты и сигналы убрали. Исчез с лица земли даже сад, окруженный штакетным забором, в котором они с приятелем провели столько вечерних часов, поснимали даже рельсы для перевода вагонов на другой путь. Только верстовой камень, белевший в нескольких шагах от телеграфного столба, указывал место, где когда-то была станция.
Этот камень, зримый след жизни, которая застыла здесь, этот камень, белый свидетель событий, что прошли безвозвратно, стал целью вечерних прогулок Шатеры. Обыкновенно начальник выходил из Заклича после отправления последнего поезда около пяти часов вечера и после часа ходьбы добирался до верстового камня в Кнежове. Под сиянием заходящего солнца летом и весной, под бурой мглой в конце осени и зимней порой сидел на этом белом обломке прошлого и в глубокой задумчивости курил трубку. Космическая тоска и великая тишина полей всегда сопровождали его в этих прогулках... Когда возвращался к себе, в Заклич, было уже совсем темно...
Так прошел год с момента закрытия полустанка. Прогулки до Кнежова превратились в нечто насущное, во что-то, без чего невозможно жить — они стали его «второй натурой». Шатера чувствовал себя больным, когда обстоятельства складывались столь фатально, что он не мог совершить свою вечернюю прогулку.
Пока не случилось некое событие, которое, казалось, вознаградило его за сердечную верность, необычайным образом исполнив многодневные мечтания...
Это было так давно, в памятный день девятого октября.
Вечером, как обычно, около пяти, Шатера надел новый мундир, накинул на плечи недавно приобретенную шинель со значками начальника и, покрепче натянув служебную фуражку, двинулся к Кнежову. Вечер был, как всегда в это время, мрачный и унылый. В небе боролись с ветрами оловянные тучи — шел дождь, словно просеянный через решето, а сквозь завывания штормового ветра время от времени прорывались хриплые крики промокших ворон и галок.
Начальник шел неверным шагом, более грустный и подавленный, чем обычно. Вечер этот поднял в нем волну воспоминаний, более сильную, чем когда-либо. Ибо в этот день была годовщина закрытия станции. Он помнил, как переживал момент расставания с другом. Тогда, во время разговора, Дронь внезапно замолчал и быстро подошел к окну, словно высматривая что-то в пространстве. Через некоторое время он повернулся и, пожав ему руку на прощание, коротко, сдавленным голосом сказал:
— Будь здоров, старина. Завтра я уезжаю.
— Куда? — спросил он обеспокоенно.
— На границу, в какую-то станицу гуляйпольскую, где черт доброй ночи желает.
— Ты что, шутишь?
— Куда там. Приказ. Завтра закрывают станцию. Не нужна она больше.
И, обняв его, почти насильно вытолкнул за порог. Старый чудак боялся зарыдать в присутствии друга и защищался от самого себя.
На следующий день маленькую станцию начали разбирать... Случилось это год назад, примерно в тот же самый вечерний час... Этот миг возвращался на крыльях осеннего ветра, в шепотах увядших листьев, в мелодиях дождливых годовщин...
Шатера был уже недалеко от места, где когда-то стояла станция. В мутном сумрачном освещении уже белел, точно кость, камень... Затем, подняв глаза, задрожал. Над путями, справа от линии издали сверкал во мраке вечера световой сигнал: два большие желтых глаза.
— Что это? Неужели семафор redivivus?
Он быстрее зашагал к знакам, но когда дошел до камня, огни внезапно погасли. С замирающим сердцем начал искать сигнальный столб. Но искал напрасно. В конце концов, его убрали еще год назад.
— Так откуда же эти фонари там, вверху... Привидение, что ли?.. А может, это где-то за станцией, на той стороне? — и, миновав верстовой столб, пошел дальше, в направлении Выгнанки. Но когда через четверть часа пути он не нашел искомого объекта, то развернулся к Кнежову.
— Видать, мне это привиделось, — заключил он, направляясь к месту любимого постоя.
Но кто опишет его изумление, когда он снова увидел над собой, на высоте около шести метров, пару горящих кровавым светом знаков; сменившийся сигнал предупреждал красным светом, что путь занят.
Шатера протер глаза раз и другой, не веря себе. Видение не исчезло — там, над ним, все-таки пылали огненные фонари, подвешенные на руке невидимого семафора. Начальник сел на камень и, закурив трубку, уставился, как загипнотизированный, на предупреждающий сигнал.
Не помнил, сколько длилось это созерцание — может, час, может, два или три. Когда пришел в себя, восточный небосклон уже стал серым, и густой иней укрывал травы седым полушубком. Исчезли красные огоньки, и в пустом воздушном пространстве тянулись лишь жесткие черные провода телеграфа...
Сотрясаемый горячечным ознобом, озябший, наполовину окоченевший, но с чувством блаженства в сердце, Шатера бодрым шагом вернулся на станцию в Закличе, чтобы заступить на утреннюю службу.
С того вечера прошла неделя — семь незабываемых дней в жизни начальника — семь дней чуда — семь дней встреч лицом к лицу с неименуемым. Теперь уже каждый день зажигались для него в Кнежове таинственные сигналы, каждый день функционировал небывалый семафор. Чья-то заботливая рука появлялась в пространстве, окруженном фонарями, меняла их цвета, регулировала свет. И Шатере казалось, что на эти несколько дней вернулись прежние, добрые времена, что станция вот-вот оживет и он снова услышит там, на перроне, громкий голос приятеля:
— Направить вагоны на последний путь! Переключить третью стрелку! Перевести на тупиковую ветку!
Пока что там, среди извивов сумерек тихо ползли только эти два огонька, но через день, через два... могло вернуться все!..
И вот, семнадцатого октября, начальник Заклича с трепещущим сердцем приближался к памятному месту. Затаив дыхание отсчитывал пройденные километры на путевых камнях и спешил вперед, паря на крыльях желания. А когда миновал третий придорожный знак и добрался до цели, впился рысьим взглядом в пространство над собой и не спускал с него глаз. Но не увидел сигнала: пространство немо и глухо чернело траурными одеяниями осеннего мрака.
Тогда он сел на камень и стал ждать. Ждал час, два, три, досидел до полуночи и дождался рассвета: огни не зажглись. Через некоторое время, повесив голову, шатаясь, пьяными шагами направился в сторону собственной станции...
На следующий день в Закличе произошла неприятная авария. Маневровый работник Якса по собственной неосторожности попал под колеса пассажирского поезда из Выгнанки и погиб, разорванный на куски. От немилосердно переломанного тела осталась только рука, выброшенная из-под поезда на первый путь, прямо перед перроном. Тот кровавый остаток человеческого тела в рукаве служебной блузы с пятью растопыренными пальцами и с торчащими мертвенно-бледными осколками костей глубоко вонзился в память Шатеры. И хотя станционная служба поспешно удалила следы несчастного случая и засыпала свежим песком место, где лежала рука Яксы, она все еще стояла перед взором начальника Заклича, кровавая и хищная...
Пару недель спустя, переходя через рельсы перед станцией, он обратил внимание на необычный каприз ветра. В нескольких местах между рельсами сорвались с земли маленькие вихри песка и, покружившись какое-то время на месте, стали тянуться друг другу и удлиняться. Образовавшаяся таким образом воронка переместилась на несколько шагов дальше и, сделав еще пару оборотов, опала обратно между рельсами.
Шатера подошел к этому месту и увидел, что песок, нанесенный коллективными усилиями маленьких вихрей, собрался словно бы в форме человеческой руки. Внимательнее присмотревшись к этой скульптуре ветровой химеры, начальник испытал чувство, похожее на страх: эта рука из песка с растопыренными когтями пальцев, будто высовывающаяся из какого-то рукава, выглядела словно копия руки Яксы. Сходство было поразительным, вплоть до мельчайших деталей.
Изумленный, не отрывая глаз от удивительного явления, Шатера услышал у себя за спиной шорох шагов. Обернулся и увидел приближающегося к нему помощника Дервича.
— Что пан начальник так внимательно наблюдает на трассе? — спросил молодой человек, приложив пальцы к фуражке.
— Необычный феномен, пан коллега, — ответил Шатера, указывая на песок. — Что вы думаете об этой фигуре?
— Какой? Где?
— Вот, эта куча песка. Присмотритесь к ней получше, коллега.
В эту минуту из пространства прилетел свежий порыв ветра и развеял скульптуру-эфемериду.
— Sacrebleuf — выругался Шатера. — Вы опоздали на пару секунд, а это стоило увидать.
И объяснил ему, в чем дело. Дервич слушал с интересом, но не выглядел убежденным.
— Возможно, пану начальнику все это могло привидеться, — сказал он наконец, с оттенком скептицизма в голосе. — Быть может, в этот момент вы задумались о недавнем несчастном случае на станции.
Шатера только нетерпеливо пожал плечами, но ничего не ответил. Ему было безразлично, верит ли помощник в реальность того, что он видел минуту назад, или нет.
В течение следующих нескольких дней ветровые химеры на песке повторялись на разных участках пути, но с каждым разом становились все более расплывчатыми и неточными: копия руки была фрагментарной и незавершенной: то не хватало некоторых пальцев, то вновь выглядела укороченной по локоть. В течение следующих недель эти явления происходили все реже, с перерывами — поначалу двухдневными, потом раз в три-четыре дня, а затем прекратились совсем и больше не возвращались.
Одновременно подобные случаи наблюдались на месте бывшей станции в Кнежове. Огни невидимого семафора появлялись еще несколько раз с интервалами в несколько дней, но с каждым разом становились все слабее: сигналы бледнели и ослабевали до тех пор, пока не исчезли и больше не повторялись...
Потом и в Шатере что-то сломалось и погасло. Какое-то время он пестовал в душе иллюзорные видения, но когда они уже были близки к осуществлению, предательский мираж развеивался у него на глазах. И снова воцарилась всепоглощающая заурядность повседневности...
Но понемногу сквозь окружающий мрак начал проблескивать лучик надежды. Посреди беспорядка событий и вещей зародилась мысль. Поначалу робкая и хрупкая, со временем она разрослась до невероятных размеров и заглушила собой все; тысячерукая поросль ее разрасталась безликими корнями и ответвлениями упрямых выводов, непроходимыми зарослями ментальных сорняков.
Отныне Шатера жил только этой мыслью и ради этой мысли. Она заслонила ему собой весь кругозор и оттеснила все прочее в тень второстепенных дел. Засмотревшись на ее спасительный указатель, он шел теперь прямо в намеченном однажды направлении, не отклоняясь от него ни вправо, ни влево, не оглядываясь ни на что и ни на кого. Начальник вступил на роковой путь...
Под влиянием странных явлений, наблюдавшихся в Кнежове и на станции в Закличе, у него возникла «теория энграмм», сохранявших прошлое.
Ибо со временем Шатера обрел уверенность в том, что ничто в мире не погибает, что ни одно, даже самое ничтожное событие не пропадает и не рассеивается бесследно. Напротив — все фиксируется и регистрируется. Где именно — точно определить он не мог. Может быть, где-то в метафизическом плане, в индуистской акаше Вселенной, в каком-то астральном эфире или в незримом, космическом флюиде?.. Реальные события, разыгравшиеся на арене зримого мира, вероятно, проникают в пространства четвертого измерения, чтобы закрепить здесь свои образы на астральном клише. Эти образы моментов и событий минувшего, зарегистрированных где-то там, в надмирной сфере, словно некие метафизические фотографии и таблицы, Шатера назвал «энграммами» событий.
![](StefanGrabinskijj.T.1PrestizhBuk2021.djvu_0279Copy.jpg)
Эти энграммы, следы фактов и былых происшествий, сохраняются в скрытом состоянии на надмирных клише, так же как подобия физического мира проявляются с помощью света на стекле или на бумаге с эмульсионным покрытием. Продолжаясь, существуя in potential подстерегая возможность, чтобы снова вернуться в сферу видения и повториться эхом...
Ибо события обладают собственным эхом, так же как голос или звук: они любят многократно повторяться и отражаться — иногда через века. Их энграммы, пользуясь удачными стечениями обстоятельств, вызванными частичным возвращением того сплетения событий, которое когда-то стало их причиной, переходят из скрытого состояния в состояние деятельное и эмпирическое: они активизируются.
Срок существования энграммы зависит от размеров и качества изменений, произведенных в надмирной сфере первичным событием. Крепче всего фиксируются трагические события, ибо они производят мощные потрясения в потустороннем мире. Энграммы событий пустяковых и ничтожных остаются скрытыми, без эха, если только их кто-то не «выманит». Ибо первостепенную роль в активизации энграммы играют человеческие чувства, мысли и воспоминания. Человек может тосковать по своему былому нисхождению с «неба» на землю; мысли его, постоянно кружась вокруг прошедших событий, облегчают им возвращение в сферу действительности: призывают эхо.
Поэтому «послезвучание» минувших событий тем сильнее, чем глубже тоска по ним и чем свежее энграмма. Легче всего выманить отголоски недавнего прошлого.
Чем дальше назад в перспективу времени, тем сложнее восстановление. Энграммы вещей, давно отошедших в прошлое, не жаждут воспроизводства. Похоже, что по мере того, как они отдаляются от нас во времени, мощь их ослабевает. Наиболее сильная тенденция к возвращению бывает вскоре после разыгравшегося события; затем она слабеет, рассеивается и, наконец, угасает.
Шатера наблюдал это в двух близко касавшихся его случаях: активизированные его упорными мыслями энграммы несколько раз частично воссоздали минувшие моменты, но потом, исчерпавшись, начали блекнуть, мутнеть, пока не затухли!
Но Шатера хотел, чтобы прошлое перед его глазами постоянно оставалось живым, непрерывно пульсирующим кровью вечно актуального мгновения, хотел, чтобы оно постоянно было рядом с ним, беспрерывно, по первому требованию, словно любовница, повинующаяся каждому кивку. Однако оно, изнуренное и утомленное, выскользнуло из его любящих объятий и скрылось за потусторонней пеленой.
У него остались только г о д о в щ и н ы, те дивные годы, дни и часы, когда некие таинственные условия между нашим и потусторонним миром возвращают «с небес на землю» умерших людей, прошедшие события и мертвые вещи. Что вызывает их к нам — усиленные желания и мысли живущих, является ли закон периодического возвращения основанным на пифагорейских числовых отношениях, сокрытых глубоко в строении Вселенной, — неведомо. Но что годовщины воскрешают прошлое, активизируют его энграммы — это бесспорно. Коллективные желания определенных человеческих общностей, несомненно, обладают большей силой «выманивания», чем мысленное усилие одной-единственной, пусть даже необыкновенной, исключительной личности...
Поэтому начальник Заклича, назвавший годовщины «Поминовениями событий», решил терпеливо наблюдать за их приходом. Силы его мыслей и желаний хватало только на то, чтобы вызвать несколько раз повторяющееся эхо событий, ибо и его духовная сила, как и все на свете, имела свои границы. Теперь ему приходилось ждать помощи других, коллективного сотрудничества товарищей по земным странствиям, которые в годовщины важных для них событий способствовали их воскрешению своими мыслями и воспоминаниями...
Между тем жизнь сократила муки ожидания и послала ему в дар страшный случай, способный выжечь на клише потустороннего мира устойчивые и сочные образы.
Это было памятное столкновение на станции в Закличе 8 июля 1920 года. По недоразумению офицера с башни номер 2, выставившего на семафоре неверный сигнал «свободного въезда», произошло столкновение пассажирского поезда из Похмарза и скорого из Выгнанки. Удар последнего по уже стоявшему перед платформой поезду был столь страшен, что оба столкнувшихся паровоза почти полностью вонзились один в другой, перемешав свои механизмы, и образовали химерическое слияние, ощетинившееся конвульсивно выкрученными обрубками железа. Восемь вагонов поезда, ставшего жертвой удара, и десять в налетевшем на него составе были полностью уничтожены; от них остались только груды раздавленного железа и дерева, перемешанные с кровавыми останками человеческих тел.
Человеческие потери были чудовищными: погиб почти весь личный состав скорого, десяток офицеров, несших службу на пассажирском, и больше ста пассажиров.
Вокзал Заклича в течение следующих нескольких дней производил впечатление госпиталя или побоища. Отовсюду доносились стоны и жалобы жертв, в воздухе висела тошнотворная вонь йодоформа, на перроне и в залах ожидания белели запачканные кровью халаты фельдшеров и врачей. Шатера ходил из угла в угол, как пришибленный, нервно затыкал уши или закрывался у себя в станционном кабинете. Никто так сильно не переживал катастрофу, как он. Осунулся, исхудал и, как скелет, ходил между людьми.
Но если бы кому-то удалось заглянуть в глубь его души, он бы убедился, что от ужасающего происшествия в ней вытравились лишь отдельные, строго определенные детали. Одной из них был образ машиниста, который вел скорый поезд, — образ, на несколько секунд предшествовавший моменту столкновения. Шатера видел лицо этого человека в критическое мгновение — лицо серое, почти землистое с глазами, выкатившимися из глазниц, и проследил за жестом его руки, сжавшейся в безнадежном усилии на рукоятке тормоза. Потом, уже в последнюю секунду он увидел что-то, чего так и не смог объяснить для себя. Машинист внезапно улыбнулся, убрал руку с прибора и сделал ею пренебрежительное движение. Одновременно, чуть ли не рядом с ним, на платформе паровоза выросла вторая фигура с немного расплывчатым контуром, но совсем не похожая на человеческую, и, с той же пренебрежительной улыбкой отвернувшись от котла, зашагала по ступенькам вниз... В этот момент произошел взрыв...
Среди адского грохота и треска, среди хаоса громоздящихся друг на друга вагонов, хаотического сплетения человеческих тел перед глазами маячил силуэт молодой дамы в красной шали. Несчастная попыталась спастись бегством, выпрыгнув в окно одного из купе. Но прыжок оказался фатальным. Ударившись головой о стоящий между путями фонарь, она погибла на месте... Тогда наступил заключительный момент — самый страшный в своем мрачном очаровании.
Из-под колес одного из вагонов, словно железный шкив, вылетевший из ременной передачи, выпала и покатилась к нему прелестная девичья головка в окружении светлых, золотисто-каштановых волос.
Шатера внезапно увидел у своих ног пару великолепных фиалковых глаз, которые уже заволоклись мертвенной глазурью смерти, и пару раскрытых губ, похожих на лепестки розы. Он наклонился к этой истерзанной голове, осторожно взял ее в обе руки, словно реликвию, и приник губами к побелевшим устам...
Тут он почувствовал на губах боль и привкус крови. Ее стиснутые зубы, мелкие, блестящие жемчужные зубки, раскрылись в момент поцелуя и в спазме агонии закрылись обратно.
Шатера вырвал губы из любовных оков и, сотрясаемый ознобом ужаса, выпустил из рук голову возлюбленной. В глазах потемнело, мир закружился под ногами, и он без памяти рухнул на рельсы. Когда пришел в себя, уже несли убитых и раненых...
-------------------------
Через месяц после катастрофы на станции в Закличе пробудились ее мрачные отголоски.
Началось все с подозрительных теней на стене складов у первого пути. Шатера увидел их впервые в августе того же года, в момент прохождения товарного поезда из Звияхла. Тени, отбрасываемые тогда движущимися мимо зданий вагонами, совсем не соответствовали им размерами и формами; то, что он увидел на стене складов, выглядело скорее проекцией дико нагроможденной баррикады, чем тенями вагонов в их обычном, нормальном положении. Привычные прямоугольные симметричные контуры вагонов преломлялись в своем теневом отражении в искривленную, неверную линию, полную изломов, разрывов и вздутий.
Самой удивительной из всех оказалось тень паровоза с тендером: локомотив выглядел в этой причудливой интерпретации как бы удвоенным: можно было довольно ясно рассмотреть пару дымовых труб. Проекция поезда производила впечатление злобной карикатуры...
Уже это первое явление, которое повторилось несколько раз с интервалом в несколько дней, заставило его крепко задуматься. Вскоре должны были явиться другие, более красноречивые знаки...
В один из вечеров под конец августа Шатера заметил загадочный феномен во время прибытия пассажирского поезда из Жулявы. Медленно подъезжавший к станции поезд показался ему выше и стройнее, чем обычно. Остановив внимательный взгляд на плоскости бортов вагонов, начальник тотчас открыл причину. Поезд обладал тонкой, но заметной для его глаз оболочкой, которая являла как бы его продолжение в высоту. Эта хрупкая, сотканная из туманной невесомой материи надстройка делала вагоны выглядящими выше, чем обычно.
Шатера не преминул поделиться своими наблюдениями с Дервичем.
— Пан коллега, — поинтересовался он у стоявшего рядом помощника, — вас ничего не поражает в этом «костюме»?
И указал рукой на поезд, локомотив которого тем временем пыхтел, выпуская клубы пара. Он стоял на третьем пути перед платформой.
Помощник прошелся взглядом по составу от начала до конца и отрицательно покачал головой.
— Не вижу в нем ничего необычного. Набор вагонов обычный, нагрузка средняя. Все в порядке.
— Разве вагоны не кажутся немного стройнее, чем обычно? — подсказал ему Шатера.
Глаза молодого человека еще раз скользнули по поезду, после чего он с некоторым изумлением покосился на начальника.
— Это обман зрения, пан начальник, — спокойно ответил он, — вид оптической иллюзии, возможно вызванной временным состоянием атмосферы. Сегодня в воздухе было довольно много тумана.
— В таком случае и вы, коллега должны были поддаться этой иллюзии.
— Ну, не обязательно. Определенную роль при этом играют и индивидуальные свойства наших зрительных органов.
— Хе-хе-хе, — издевательски усмехнулся Шатера, — иными словами, коллега, вы хотите сказать, что каждый из нас видит по-разному. Ладно, не буду вас уговаривать. Быть может, мое зрение немного не такое, как у других.
И подал рукой знак к отправлению...
С началом сентября отголоски происшествия разносились стихийным образом. С третьего по десятое сентября почти каждый день среди пассажиров скорого из Выгнанки происходили вспышки беспочвенной паники. В момент прибытия поезда на станцию в Закличе перепуганные путешественники жались к окнам вагонов и теснились на подножках, желая как можно быстрее сойти. Несколько наиболее взбудораженных даже повыскакивали во время движения на большом отрезке перед станцией.
Кульминационного пункта паника достигла девятого сентября, когда в момент прибытия между пассажирами в одном из купе произошла жестокая драка. Несколько мужчин с поднятыми вверх тростями стали прокладывать себе путь к выходу, перед которым столпилась горстка перепуганных женщин и детей. Прежде чем поезд остановился перед перроном, были выбиты три стекла и выломана пара дверей. Изнутри вагонов доносились спазматические женские крики и детский плач. Несколько человек покатились по ступенькам вагона, получив легкие и тяжелые повреждения, двое, не считаясь с последствиями, выпрыгнули в окно. Когда поезд наконец остановился и раздраженный Дервич, повысив голос, начал допытываться о причине паники, бедняги не могли дать ему четкого определенного ответа. Беспомощные, ошарашенные, они смотрели один на другого, сваливая вину на оставшихся в вагонах. Кто-то крикнул: «Крушение!», кто-то другой: «Столкновение!» - и переполох был готов. Помощник не мог доискаться правды, несмотря на самое искреннее желание.
Только Шатере все было ясно и очевидно. Он бы даже удивился, если бы было иначе. Но на этот раз молчал и не спешил с объяснениями.
Характерной была еще и та деталь, что паника вспыхивала только в двух, всегда одних и тех же вагонах. Это были вагоны № 232 и № 135, оба из тех, что уцелели в разбитом поезде после июльского крушения и в настоящее время были включены в новый состав. Шатера, ведомый удивительным предчувствием, запомнил номера уцелевших вагонов и сразу после катастрофы записал их в станционный журнал. Ошибка здесь исключалась, ибо идентичность подтверждали его собственноручные записи. Тем не менее он никому не доверял, сохраняя подобные наблюдения для себя.
Ибо так было спокойнее. Дервич, ближайший к нему по профессии и общим интересам человек, был натурой трезвой и неспособной к восприятию тайных событий. Несколько попыток втягивания его в надмирные круги полностью потерпели поражение. Он бы, несомненно, высмеял его и сейчас, объявив «мнимые» явления обычным стечением обстоятельств, случайностью или выкрутившись при помощи каких-то других банальных фраз. Шатера понимал, что обречен на полное одиночество и что все это навсегда должно оставаться его личной тайной.
Тем более следовало скрывать от мира другие, еще менее правдоподобные наблюдения. В самый разгар паники из окна одного вагона высунулась дама в красной шали. Начальник сразу узнал эту женщину. Это было то же самое лицо, правда на этот раз в обрамлении черных пышных волос, которое он впервые увидел во время катастрофы два месяца назад — те же безумные глаза, тщетно ищущие спасения, те же самые нервные белые руки, судорожно вцепившиеся в оконную раму, за которой уже ждала смерть. Теперь эта женщина повторяла свою трагическую роль...
Она была так поразительно похожа на ту, погибшую, что Шатера при каждом ее появлении заходил внутрь вагона и искал ее, чтобы «наглядно убедиться». Но искал всегда тщетно. Ее не было ни в одном из купе, не было в соседних вагонах, не было нигде во всем поезде. Пани в красной шали, появившись однажды на краткий миг в окне одного из роковых вагонов, исчезала без следа...
И все же активизация энграммы была не полной. Повторение не удовлетворяло тоску Шатеры — великую, безбрежную тоску по той... светловолосой... Воспоминание о поцелуе тянулось за ним рефреном болезненного наслаждения и напоминало про эхо события...
О, губы, сладкие, девичьи. Кровожадные, алчные уста!..
День за днем выжидал появления любимой, день за днем высматривал дивное видение. Растерянные глаза его скользили по стеклам вагонных окон, блуждали по лицам пассажиров, заглядывали вглубь купе. Напрасно. Глаза не выследили даже тени возлюбленной головы, не улавливали ни малейших ее очертаний. Ревнивый потусторонний мир, поглотив жертву, не хотел возвращать ее обратно...
Между тем отголоски катастрофы, видимо, иссякали. С отчаянием в сердце начальник Заклича видел, что с каждым днем повторения становятся все слабее, очертания мутнеют, размываются. После десятого сентября они стали появляться реже, сделались менее яркими, пока к середине месяца не прекратились совсем. На станции в Закличе вновь воцарились «здоровые» и «нормальные» отношения, к удовольствию помощника Дервича и радости уже совершенно изнервничавшихся служащих.
Только начальник был печален и мрачен. Ощущение безмерной пустоты и полной изоляции заполнило душу до краев и пригнуло некогда возвышенную и энергичную фигуру низко к земле. Связь с постусторонним миром оборвалась на неопределенный срок. Осталась только боль, верная спутница одиноких часов, и пожирающая душу тоска по любимой...
Тогда-то в пучинах изнуренного болезненным страданием сознания возник зародыш адского замысла. Охваченный внутренней мукой, мозг начал понимать причины пробелов и недомолвок в отголосках последнего крушения. Почему повторялись только некоторые отдельные детали? Почему активизация энграммы пропустила другие? Почему не вернулся трагический образ ее обожаемой головы?..
Может быть, обстоятельства воспроизведения были недостаточными?.. И если это так, то, может быть, их следует усугубить?..
Тут разбушевавшиеся мысли на мгновение остановились. Дрожь ужаса сотрясала все тело. Шатера колебался, прежде чем сделать окончательные выводы... Но длилось это недолго. Могущественные чары потустороннего мира преодолели барьеры угрызений совести и повлекли его за собой на пути погибели. Начальник станции решил вызвать новое крушение, которое должно было подарить ему хотя бы на мгновение видение светловолосой девушки.
Преступный замысел созрел в течение одной бессонной ночи, среди посвистов осеннего ветра и шума телеграфных аппаратов. Сделать это было легко и просто. Достаточно задержать один поезд немного подольше в Закличе, в то же время направив депешу в Похмарз, разрешая выехать второму, курсирующему по тому же пути. Вопрос десяти минут. Столкновение было неизбежным.
К осуществлению плана Шатера приступил смело и энергично. Выбрал пасмурный октябрьский день, наполненный жалобами ветра и скорбными стенаниями птиц.
Около пяти часов пополудни, когда сумерки уже опустили на землю свои черные верши, Шатера принял пост у помощника. Через две минуты подъехал пассажирский из Ракшавы. Начальник вышел на перрон, окинул спокойным взглядом вагоны. Подождал, пока примут почту, и, не давая знака к отправлению, вернулся в свой кабинет.
Отсюда, через окно, он мог с комфортом следить за ситуацией.
Вскоре поездные служащие стали проявлять некоторое нетерпение. Кондукторы, закрыв двери вагонов, снова и снова поднимали фонари к «отправлению», начальник поезда с рожком у рта ждал возвращения директора станции и разрешающего жеста его руки...
А время было уже на исходе. Через несколько минут на этот же самый путь должен был заехать скорый из Похмарза. Десять минут! Как раз столько времени требовалось скорому, чтобы пересечь пространство, разделяющее обе станции, а пассажирскому добраться до ближайшей развилки путей и свернуть с нее на безопасную линию.
Но начальник станции не вышел из кабинета. Железная его воля раздваивалась и начинала работать на два фронта: здесь он держал на привязи уже рвущийся в путь поезд, там тянулся преступной рукой к клавиатуре аппарата, чтобы отправить губительную депешу на станцию в Похмарзе...
Он сдавил в пальцах кнопку передающего аппарата и нажал...
Внезапно ладонь онемела. Парализованная темной силой рука застыла в положении, которое было придано ей минуту назад. Необычная сонливость окутала чувства, удивительное бессилие сковало члены. Чувствовал, как внутри него что-то обособляется, отключается, высвобождается. Уставился стеклянным взглядом в окно и увидел на перроне свою собственную фигуру... Она быстро шла к голове поезда, в круг огней, отбрасываемых станционными фонарями, и вдруг подняла вверх руку... Раздался нервный отзыв рожка, и поезд тронулся...
Сквозь стекло окна он видел, как вагоны торопливо погружаются в темноту, как паровоз, желая наверстать опоздание, в ускоренном темпе вспарывает пространство, как спущенный с привязи поезд удирает на всех парах с опасной стоянки... Спасен!..
Шатера очнулся, словно от глубокого сна. Вызволявшиеся из онемения пальцы нервно схватили головку аппарата и продолжили прерванное действие... Зазвенели сигналы. Начальник убрал руку от прибора и вихрем вылетел на перрон.
— Почему пассажирский из Ракшавы уже ушел? — грозно спросил он первого подвернувшегося сотрудника.
— Не понимаю, пан начальник, — прозвучал ответ.
— Что значит «не понимаешь»? — закричал почти выведенный из равновесия Шатера. — Я спрашиваю, кто выпустил пассажирский со станции?
Подчиненный смотрел на начальника изумленными глазами.
— Пан начальник, вы сами присутствовали при отправлении поезда, — наконец пробормотал он, не понимая, о чем, собственно, идет речь.
— Я выпустил поезд? Я? Я сам?.. Это невозможно.
— Всего пару минут назад я сам, своими глазами видел это. Вы, пан начальник, стояли там, под тем фонарем и дали знак к отправлению. Счастье еще, что вовремя. Поезд итак задержался на станции на целых пять минут. Только скорого из Похмарза пока что не видно. Уже звучали сигналы, извещавшие о его отправлении.
Шатера провел рукой по лбу.
— Невозможно поверить, — прошептал он, уставившись глазами в пространство, — невозможно поверить.
И медленно пошел по рельсам в ту сторону, откуда должен был прибыть скорый.
А его уже было слышно. Уже глухо гудела земля, лязгали рельсы... На повороте, там, где главный путь разветвлялся в перекрещивающуюся сеть рельсов, вспыхивали слепящие огни паровоза. Огромные золотые глаза расширялись кругами огней, набухали, росли...
Начальник остановился между путями и, опершись руками о механизм перевода стрелки, ждал. В ушах звенело, глаза застилала мгла...
Когда паровоз приблизился на расстояние нескольких метров, он увидел там внизу, под грудью тяжело пыхтящего чудовища, между кронштейнами фонарей ее голову. Дивные, лазурные глаза смотрели на него, благодарно улыбаясь, а уста, кровавые алчные, девичьи уста манили обещанием наслаждения...
Эта улыбка и эти губы влекли его. С протянутыми руками он рухнул под колеса, туда, между фонарей: отправился соединиться с возлюбленной навеки...