Книга: Дуэли Лермонтова. Дуэльный кодекс де Шатовильяра
Назад: Дуэль Лермонтова с де Барантом
Дальше: Причины дуэли Лермонтова с Мартыновым
Пятигорск
Очарователен кавказский наш Монако!
Танцоров, игроков, бретеров в нем толпы;
В нем лихорадит нас вино, игра и драка,
И жгут днем женщины, а по ночам – клопы.М. Ю. Лермонтов. Экспромт
Беседка «Эолова арфа» в Пятигорске
В Пятигорск Лермонтов попал, следуя из отпуска в действующую армию обратно на Кавказ вместе со Столыпиным, вернувшимся на военную службу после участия в качестве секунданта на дуэли Лермонтова с де Барантом.
С целью получения медицинских направлений они заехали в город Ставрополь, где находился штаб командующего войсками Кавказской линии и Черномории, и после этого направились в Пятигорск.
Желание Лермонтова и Столыпина остановиться в Пятигорске было обусловлено вовсе не состоянием здоровья, которое у обоих было довольно крепкое.
На воды в то время приезжали не только больные, но и совсем здоровые люди, чтобы отдохнуть и развлечься.
Плац-адъютант В. И. Чиляев, служивший в Пятигорской военной комендатуре, так описывал разговор Лермонтова и Столыпина с комендантом города Пятигорска полковником В. И. Ильяшенковым, при котором Чиляев присутствовал:
«Первую ночь по приезде в Пятигорск они ночевали в гостинице Найтаки. На другой день утром, часов в девять, явились в комендантское управление. Полковник Ильяшенков, человек старого закала, недалекий и боязливый до трусости, находился уже в кабинете. По докладе плац-адъютанта о том, что в Пятигорск приехал Лермонтов со Столыпиным, он схватился за голову обеими руками и, вскочив с кресла, живо проговорил:
– Ну, вот опять этот сорвиголова к нам пожаловал!.. Зачем это?
– Приехал на воды, – отвечал плац-адъютант.
– Шалить и бедокурить! – вспылил старик, – а мы отвечай потом!.. Да у нас и мест нет в госпитале, нельзя ли их спровадить в Егорьевск?.. а?.. я даже не знаю, право, что нам с ними делать?
– Будем смотреть построже, – проговорил почтительно докладчик, – а не принять нельзя: у них есть разрешение начальника штаба и медицинские свидетельства о необходимости лечения водами.
– Ну, позовите их, – махнул рукой комендант, и Столыпин с Лермонтовым были введены в кабинет.
– А, здравствуйте, господа, – приветствовал их нахмуренный представитель власти, сделав шаг вперед. – Зачем и надолго ли пожаловали?
– Болезнь загнала, г. полковник, – начал было речь Лермонтов, но Ильяшенков, желая выказать строгость, перебил его словом: «Позвольте!» – и, обратясь к Столыпину, сказал:
– Вы – старший, отвечайте.
Столыпин объяснил причину прибытия и подал медицинское свидетельство и рапорт о дозволении лечиться в Пятигорске. Его примеру последовал и Лермонтов.
Комендант, прочитав рапорты, передал их плац-адъютанту с приказанием представить их в штаб, а молодым людям, пожав руки, сказал:
– Хотя у меня в госпитале и нет мест, ну, да что с вами делать, оставайтесь! Только с уговором, господа, не шалить и не бедокурить! В противном случае вышлю в полки, так и знайте!
– Больным не до шалостей, г. полковник, – отвечал с поклоном Столыпин.
– Бедокурить не будем, а повеселиться немножко позвольте, г. полковник, – поклонился в свою очередь почтительно Лермонтов. – Иначе ведь мы можем умереть от скуки, и вам же придется хоронить нас.
– Тьфу, тьфу! – отплюнулся Ильяшенков. – Что это вы говорите! Хоронить людей я терпеть не могу. Вот если бы вы, который-нибудь, женились здесь, тогда бы я с удовольствием пошел к вам на свадьбу.
– Жениться!.. тьфу, тьфу! – воскликнул с притворным ужасом Лермонтов, пародируя коменданта. – Что это вы говорите, г. полковник, да я лучше умру!
– Ну, вот, ну, вот! я так и знал, – замахал руками Ильяшенков, – вы неисправимы, сами на себя беду накликаете. Ну, да идите с Богом и устраивайтесь!.. А там что Бог даст, то и будет».
Именно во флигеле дома плац-адъютанта В. И. Чиляева на время нахождения в Пятигорске с конца мая 1841 года остановились Лермонтов и Столыпин.
Пятигорск в 1841 году, по рассказу В. И. Чиляева, был маленький, но довольно чистенький и красивый городок. Расположенный в котловине гор, при реке Подкумок, он имел десятка два прихотливо прорезанных в различных направлениях улиц, с двумя-тремя сотнями обывательских, деревянных, большей частью одноэтажных, домиков, между которыми там и сям выдвигались и гордо смотрели солидные каменные казенные постройки, как то: ванны, галереи, гостиницы и др. В центре города, почти у самых минеральных источников, ютился небольшой, но уже хорошо разросшийся и дававший тень бульвар, на котором по вечерам играла музыка. Городок с мая до сентября переполнялся приезжавшей на воды публикой; у источников, в казино и на бульваре появлялась масса больных обоего пола и всех рангов, лет и состояний.
Н. П. Раевский, входивший в круг близкого окружения Лермонтова в Пятигорске, писал:
«Пятигорск был не то, что теперь. Городишко был маленький, плохенький; каменных домов почти не было, улиц и половины тех, что теперь застроены, также. Лестницы, что ведет к Елизаветинской галерее, и помину не было, а бульвар заканчивался полукругом, ходу с которого никуда не было и на котором стояла беседка, где влюбленным можно было приютиться хоть до рассвета. За Елизаветинской галереей, там, где теперь Калмыцкие ванны, была одна общая ванна, т. е. бассейн, выложенный камнем, в котором купались без разбору лет, общественных положений и пола. Был и грот, с боковыми удобными выходами, да не тот грот на Машуке, что теперь называется Лермонтовским. Лермонтов, может, там и бывал, да не так часто, как в том, о котором я говорю, что на бульваре около Сабанеевских ванн. В нем вся наша ватага частенько пировала, в нем бывали пикники; в нем Лермонтов устроил и свой последний праздник, бывший отчасти причиной его смерти. Была и слободка по ту сторону Подкумка, замечательная тем, что там что ни баба – то капитанша. Баба – мужик мужиком, а чуть что: «Я капитанша». Так мы и называли эту слободку «слободкой капитанш». Но жить там никто не жил, потому, во-первых, что капитанши были дамы амбиционные, а во-вторых, в ту сторону спускались на ночь все серные ключи и дышать там было трудно. Была еще и Эолова арфа в павильоне на Машуке, ни при каком ветре, однако, не издававшая ни малейшего звука.
Но в Пятигорске была жизнь веселая, привольная; нравы были просты, как в Аркадии. Танцевали мы много, и всегда по простоте. Играет, бывало, музыка на бульваре, играет, а после перетащим мы ее в гостиницу к Найтаки, барышень просим прямо с бульвара, без нарядов, ну вот и бал по вдохновению. А в соседней комнате содержатель гостиницы уж нам и ужин готовит. А когда, бывало, затеет начальство настоящий бал, и гостиница уж не трактир, а Благородное собрание, – мы, случалось, барышням нашим, которые победней, и платьица даривали. Термалама, мовь и канаус в ход шли, чтобы перед наезжими щеголихами барышни наши не сконфузились. И танцевали мы на этих балах все, бывало, с нашими; таков и обычай был, чтобы в обиду не давать.
М. Ю. Лермонтов. Пятигорск
Зато и слава была у Пятигорска. Всякий туда норовил. Бывало, комендант вышлет к месту служения; крутишься, крутишься, дельце сварганишь, – ан и опять в Пятигорск. В таких делах нам много доктор Ребров помогал. Бывало, подластишься к нему, он даст свидетельство о болезни, отправит в госпиталь на два дня, а после и домой, за неимением в госпитале места. К таким уловкам и Михаил Юрьевич не раз прибегал.
И слыл Пятигорск тогда за город картежный, вроде кавказского Монако, как его Лермонтов прозвал. Как теперь вижу фигуру сэра Генри Мильса, полковника английской службы и известнейшего игрока тех времен. Каждый курс он в наш город наезжал».
Дом М. Ю. Лермонтова в Пятигорске
Упомянутые памятные места в Пятигорске, с которыми связано то время, которое Лермонтов провел в Пятигорске непосредственно перед дуэлью, существуют и поныне.
В частности, в доме В. И. Чиляева, где проживал Лермонтов, а также в доме Верзилиных, в котором Мартынов поссорился с Лермонтовым, расположен музей-заповедник М. Ю. Лермонтова «Домик Лермонтова».
Домик Лермонтова был построен в 1836 году в то время еще капитаном В. И. Чиляевым на месте хозяйственных построек, принадлежавших ранее В. П. Уманову, и с 1837 года сдавался им внаем в летнее время.
Описание дома впервые было составлено в 1870 году П. К. Мартьяновым со слов В. И. Чиляева, который водил его по комнатам и давал пояснения:
«Общий вид квартиры Лермонтова был далеко не представителен. Низкие, приземистые комнаты, стены которых оклеены не обоями, но просто бумагой, окрашенной домашними средствами: в приемной – мелом, в спальне – голубоватой, в кабинете – светлосерой и в зале – искрасна-розовой клеевой краской. Потолки положены прямо на балки и выбелены мелом, полы окрашены желтой, а двери и окна синеватой масляной краской. Мебель самой простой, чуть не солдатской работы и почти вся, за исключением ясеневого ломберного стола и зеркала красного дерева, окрашена темной, под цвет дерева, масляной краской. Стулья с высокими в переплет спинками и мягкими подушками, обитыми дешевым ситцем».
В непосредственной близости от домика Лермонтова расположен дом, в котором проживала семья Верзилиных.
В этом доме открыты шесть залов литературного отделения музея «Домик Лермонтова», а также «роковая» мемориальная гостиная, интерьер 1841 года которой воссоздан по воспоминаниям Евгении Шан-Гирей – дочери Эмилии Шан-Гирей (Клингенберг), присутствовавшей в момент ссоры.
Евгении Шан-Гирей, как племяннице Лермонтова (дочери троюродного брата Лермонтова – А. П. Шан-Гирея), в советское время была назначена персональная пожизненная пенсия, и она проживала в одной из квартир дома вплоть до своей смерти в 1943 году.
Упомянутый Н. П. Раевским Лермонтовский грот расположен в скале ниже Эоловой арфы, близ Академической галереи. По-видимому, Лермонтов любил бывать в окрестностях этого грота, поскольку в 1837 году он написал картину «Вид Пятигорска с большим гротом» с его изображением.
Не менее знаменитым был в то время грот Дианы, построенный зодчим Джузеппе Бернардацци в 1831 году в честь экспедиции генерала Г. А. Емануеля к подножию Эльбруса, результатом которой стало первое официально зарегистрированное восхождение человека на Эльбрус.
Грот Дианы связан с именем Лермонтова, который не раз там бывал. За неделю до дуэли, 8 июля 1841 года, Лермонтов с друзьями устроил перед гротом бал, который впоследствии многие вспоминали. Грот был украшен коврами, цветными фонариками. Площадку для танцев перед гротом покрыли досками, грот убрали цветами, коврами, фонариками, а гостей звали, по обыкновению, с бульвара. Военный оркестр располагался над гротом.
История этого праздника в значительной степени характеризует Лермонтова.
По словам Н. П. Раевского, обычно распорядителем на праздниках был генерал князь Владимир Сергеевич Голицын. В этот раз Голицын предложил устроить бал в Ботаническом саду. Как пишет Раевский, «Лермонтов заметил, что не всем это удобно, что казенный сад далеко за городом и что затруднительно будет препроводить дам, усталых после танцев, позднею ночью обратно в город. Ведь биржевых-то дрожек в городе было три-четыре, а свои экипажи у кого были? Так не на повозках же тащить?
Грот М. Ю. Лермонтова в Пятигорске
– Так здешних дикарей учить надо! – сказал князь.
Лермонтов ничего ему не возразил, но этот отзыв князя Голицына о людях, которых он уважал и в среде которых жил, засел у него в памяти, и, возвратившись домой, он сказал нам:
– Господа! На что нам непременно главенство князя на наших пикниках? Не хочет он быть у нас, – и не надо. Мы и без него сумеем справиться.
Не скажи Михаил Юрьевич этих слов, никому бы из нас и в голову не пришло перечить Голицыну; а тут словно нас бес дернул. Мы принялись за дело с таким рвением, что праздник вышел – прелесть».
Многие памятники архитектуры Пятигорска того времени связаны с именем архитектора Бернардацци.
К такому памятнику, созданному под надзором Джованни Бернардацци, помимо указанных Лермонтовского грота и грота Дианы, относится беседка «Эолова арфа» (1831), являющаяся в настоящее время символом Пятигорска.
Об Эоловой арфе есть строки в повести М. Ю. Лермонтова «Княжна Мери»: «На крутой скале, где построен павильон, называемый Эоловой арфой, торчали любители видов и наводили телескоп на Эльбрус…»
Еще одним памятником того времени является уникальный Большой провал с подземным озером, который также посещал Лермонтов.
Беседка «Эолова арфа» в Пятигорске
В 1837 году по идее и на средства того же богатого князя В. С. Голицына, которого знал Лермонтов, упомянутый Джузеппе Бернардацци и его брат соорудили над Провалом деревянный помост. С него при помощи блоков на канате опускалась и поднималась кабина с прикрепленным креслом для желающих осмотреть изнутри пропасть глубиной 27 метров. Князь просил местные власти разрешить братьям Бернардацци брать плату с желающих осмотреть Провал или спуститься в него. За вход на помост следовало брать плату по 25 копеек с человека, а за спуск – по 1 рублю. Идея «великого комбинатора» Остапа Бендера по продаже билетов в Провал оказалась не нова. Однако начальство не одобрило ходатайство князя Голицына, выразив сомнения в безопасности, и впоследствии помост над Провалом по приказу пятигорского коменданта В. И. Ильяшенкова был снят.
Голицынский провал
О днях, проведенных Лермонтовым в Пятигорске перед дуэлью, П. К. Мартьянов со слов В. И. Чиляева пишет:
«Образ жизни Лермонтова в Пятигорске был самый обыкновенный и простой. Ничто не напоминало в нем поэта, а скорее помещика-офицера с солидною для кавказца обстановкой.
Квартира у него со Столыпиным была общая, стол держали они дома и жили дружно. Заведовал хозяйством, людьми и лошадьми Столыпин. В домике, который они занимали, комнаты, выходящие окнами на двор, назывались столыпинской половиной, а выходящие в сад – лермонтовской. Михаил Юрьевич работал большей частью в кабинете. Работал он при открытом окне, под которым стояло черешневое дерево, сплошь осыпанное в тот год черешнями, так что, работая, он машинально протягивал руку, срывал черешни и лакомился ими. Спал Лермонтов на кровати, стоявшей до 1870 года в кабинете, и на ней положен, когда привезли тело его с места поединка…
Хозяйство его велось представительно! На конюшне он держал двух собственных верховых лошадей. (Красавца скакуна серого Черкеса он купил тотчас по приезде в Пятигорск.)
Штат прислуги его состоял из привезенных с собой из Петербурга четырех человек, из коих двое было крепостных: один камердинер, бывший дядька его, старик Иван Соколов, и конюх Иван Вертюков, и двое наемных – помощник камердинера гуриец Христофор Саникидзе и повар, имя которого не сохранилось.
Дом его был открыт для друзей и знакомых, и, если кто к нему обращался с просьбою о помощи или одолжении, никогда и никому не отказывал, стараясь сделать все, что только мог.
Вставал он неодинаково, иногда рано, иногда спал часов до девяти и даже более. Но это случалось редко. В первом случае тотчас, как встанет, уходил пить воды или брать ванны и после пил чай, во втором же – прямо с постели садился за чай, а потом уходил из дому. Около двух часов возвращался домой обедать и почти всегда в обществе друзей-приятелей. Поесть любил хорошо, но стол был не роскошный, а русский, простой. На обед готовилось четыре-пять блюд, по заказу Столыпина, мороженое же, до которого Лермонтов был большой охотник, ягоды или фрукты подавались каждодневно. Вин, водок и закусок всегда имелся хороший запас. Обедало постоянно четыре-пять, а иногда и более приглашенных или случайно приходивших знакомых, преимущественно офицеров. После обеда пили кофе, курили и балагурили на балкончике, а некоторые спускались в сад полежать на траве, в тени акаций и сирени. Около шести часов подавался чай, и затем все уходили. Вечер, по обыкновению, посвящался прогулкам, танцам, любезничанью с дамами или игре в карты…
Иногда по утрам Лермонтов уезжал на своем лихом Черкесе за город, уезжал рано и большей частию вдруг, не предуведомив заблаговременно никого: встанет, велит оседлать лошадь и умчится один. Он любил бешеную скачку и предавался ей на воле с какою-то необузданностью. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, как головоломная джигитовка по необозримой степи, где он, забывая весь мир, носился как ветер, перескакивая с ловкостью горца через встречавшиеся на пути рвы, канавы и плетни. Но при этом им руководила не одна только любительская страсть к езде – он хотел выработать из себя лихого наездника-джигита, в чем неоспоримо и преуспел, так как все товарищи его, кавалеристы, знатоки верховой езды, признавали и высоко ценили в нем столь необходимые, по тогдашнему времени, качества бесстрашного, лихого и неутомимого ездока-джигита. Знакомые дамы приходили в восторг от его удали и неустрашимости, когда он, сопровождая их на прогулках и в кавалькадах, показывал им «высшую школу» наездничества, а верзилинские «грации» не раз даже рукоплескали, когда он, проезжая мимо, перед их окнами ставил на дыбы своего Черкеса и заставлял его чуть не плясать лезгинку».
Н. Ярошенко. Пятигорск
Бывший слуга Лермонтова, Христофор Саникидзе, упоминал, что Михаил Юрьевич был человек весьма веселого нрава, хотя в то же время не любил много говорить, а любил более слушать то, что говорят другие. Иногда им овладевала задумчивость, и тогда он не любил, чтобы его беспокоили, и не любил, если в это время заходили к нему товарищи. С прислугой был необыкновенно добр, ласков и снисходителен, а старого камердинера своего любил как родного и даже снисходительно выслушивал его советы. Саникидзе также рассказывал, что Лермонтов умел играть на флейте и забавлялся этой игрой изредка; что характер у него был добрый, но вспыльчивый. Обыкновенным времяпрепровождением у него было ходить по комнате из угла в угол и курить трубку с длинным чубуком. Писал он более по ночам или рано утром, но писал и урывками днем, присядет к столу, попишет и уйдет. Писал он всегда в кабинете, но писал, случалось, и за чаем на балконе, где проводил иногда целые часы, слушая пение птичек.
О Лермонтове в Пятигорске Н. П. Раевский вспоминал: «Любили мы его все. У многих сложился такой взгляд, что у него был тяжелый, придирчивый характер. Ну, так это неправда… Особенным неженкой он не был, а пошлости, к которой он был необыкновенно чуток, в людях не терпел. С людьми же простыми и искренними и сам был прост и ласков. Над всеми нами он командир был. Всех окрестил по-своему, а его никто даже и не подумал назвать иначе, чем как по имени. Он хотя нас и любил, но вполне близок был с одним Столыпиным. Обычной нашей компанией было, кроме нас, вместе живущих, еще несколько человек, между прочим, Манзей, Л. С. Пушкин, Безобразов и др. (живущих в домах Чиляева и Верзилиных: кн. А. И. Васильчиков, кн. С. В. Трубецкой, Н. С. Мартынов, М. П. Глебов, Н. П. Раевский и А. К. Зельмиц)».
Таким образом, Мартынов и все участвующие в дуэли секунданты входили в один близкий круг товарищей и друзей Лермонтова.
Практически каждый вечер компания посещала дом генерала Верзилина, который стал для них своего рода местом обязательной встречи.
Лермонтова, как и других молодых людей, в доме Верзилиных привлекали три молодые барышни – дочери Верзилина: Эмилия (приемная), Аграфена и Надежда.
Характер верзилинских барышень Лермонтов охарактеризовал следующим шуточным экспромтом:
За девицей Emilie
Молодежь как кобели.
У девицы же Nadine
Был их тоже не один;
А у Груши в целый век
Был лишь Дикий человек.
Лермонтов с первого дня появления у Верзилиных стал ухаживать за Эмилией, которую негласно называли в Пятигорске «розой Кавказа».
К этому ухаживанию она отнеслась очень благосклонно, однако впоследствии ее внимание привлек более красивый Мартынов.
С этого времени Лермонтов стал бомбардировать Мартынова эпиграммами и карикатурами. Изменилось его отношение и к Эмилии.
Он стал постоянно поддразнивать и ее. К этому времени относится брошенная по ее адресу эпиграмма:
Зачем, о счастии мечтая,
Ее зовем мы: гурия?
Она как дева – дева рая,
Как женщина же – фурия.
Видимо, это не являлось единственной причиной ухудшения отношений Лермонтова и Мартынова и, как следствие, причиной дуэли, однако можно с уверенностью предположить, что это в значительной степени повлияло на произошедшие события, о чем будет упомянуто ниже.
