Книга: Криминальные романы и повести. Книги 1 - 12
Назад: 13
Дальше: 15

14

Нассонов ссадил меня в Бахмачеевской и покатил в район.
На землю светила тысяча солнц, плавя в зыбкие струи горячий, осязаемый буквально всеми клетками тела воздух.
Станица словно вымерла, будто все живое спряталось глубоко под землю, задавленное душной атмосферой.
Было около двенадцати. Я зашел в свою комнату в сельсовете, выпил залпом стакан воды из графина. Уже потом, когда выпил, почувствовал ее отвратительно-теплый вкус.
На улицу больно смотреть — белое, раскаленное пространство, белые горячие стены хат, серая тень под деревьями.
Дела еще, собственно, никакого не было заведено, но я все же решил кое-что проверить. А так как я не имел следственного чемодана, то сунул в карман подвернувшиеся под руку лупу, рулетку, перочинный нож, мягкую кисточку, бумагу и направился к дому бабки Насти.
Старая, перекошенная калитка устало проскрипела ржавыми петлями.
На базу никого. Только из-под кустов у забора, словно выброшенное тряпье, выглядывала спина разомлевшего пса. Он покоился в тяжелой дреме и даже не шевельнулся.
Я заглянул в плотно закрытое окно. И отпрянул. Мы столкнулись глаза в глаза с Ларисой. С бьющимся сердцем я поднялся на крыльцо и постучал.
Она открыла, отстранилась, пропуская меня в хату. В комнате было прохладней, чем на дворе. Я огляделся. Седло и уздечка лежали на лавке.
— Вы тоже ездили на хутор? — спросила девушка, опускаясь на кровать. Единственный стул в комнате был пододвинут мне. Я молча кивнул. — Садись, Дима.
Бедная Лариса! Синие запятые залегли под глазами, возле уголков губ обозначились печальные морщинки.
— Что произошло? — спросил я, не зная, куда девать руки.
— Нассонов уехал в район?
— Да… Ты хоть объясни толком.
— Я ничего не знаю. Ничего.
— Где Маркиз?
— Что ты пристал: объясни да объясни! Я сама хочу, чтобы мне объяснили… — Она закрыла лицо ладонями и заплакала.

 

…Она закрыла лицо ладонями и заплакала.

 

Скрипнули половицы, у двери сухо и надтреснуто прозвучал старческий кашель.
На пороге стояла старуха, сложив руки под грудью и беззвучно двигая провалившимся ртом. Она прошамкала:
— Куда отлучишься, кликни. Я запру дверь…
— Хорошо, баба Настя, хорошо… Вы идите, прилягте. — Лариса вытерла щеки и вздохнула.
— Пойми, дело нешуточное. Не старая тряпка — породистый жеребец, — снова заговорил я.
— Что ты от меня-то хочешь? — Она уже, кажется, взяла себя в руки.
— Я хочу тебе помочь;
— Ты и Нассонов сразу решили, что это Сергей. Я протестующе поднял руки.
— Стой… Нассонов прилетел как угорелый. «Едем», — говорит. Ей-богу, я даже был неодетый. И зачем мы ездили в Крученый, не знаю. Не вижу логики.
— И все-таки перво-наперво — туда.
— А ты?
Лариса замолчала, прикусив губу.
— Давай не будем злиться друг на друга, а спокойно, по-человечески поговорим, — предложил я.
Она задумалась. Встряхнула головой.
— Ладно. Маркиз был привязан вон там. — Она поднялась, подошла к окну. Я встал сзади нее. — Видишь, еще сено осталось?
— Выйдем во двор.
— Зачем?
— Вот тоже… Что я отсюда увижу?
Мы вышли во двор.
Под старым, покосившимся навесом, в яслях из растрескавшихся досок лежало разворошенное сено. Я обошел ясли. Земля во многих местах хранила отпечатки лошадиных подков. Они подходили к тыну, беспорядочно запятнав сухую глину. Ограда была мне по грудь.
— Он был крепко привязан?
— Нормально.
— Чем? Веревкой?
— Нет. На нем была обротка.
— Что это такое?
— Ну, уздечка, только без удил….
— Ясно.
Я вынул лупу. Это все-таки производит впечатление. Солидно. Тщательно оглядел следы возле ограды. Они ни о чем не говорили мне.
— А калитка?
— Ворота заперла. На щеколду.
Вся, ну буквально вся земля в следах копыт.
— Что он, мяч гонял по двору, что ли?
— Вечером я его пустила. Он ходил, все осматривался, обнюхивал. Как собачонка. А привязала его на ночь.
Я упорно продолжал разглядывать землю в лупу, хотя чувствовал, что это занятие становится глупым.
Пес, видимо, сильно линял. Весь двор был усыпан клочками рыже-серой собачьей шерсти. Я глянул под кусты. Собака продолжала спать, выставив наружу хребет в свалявшейся грязной шерсти. Во мне шевельнулось брезгливое чувство.
— Когда пропал Маркиз?
— Не знаю. В начале четвертого будто кто-то подтолкнул меня. Я вскочила, глянула в окно. Еще было темно. Луна как раз освещала навес. И обмерла — нет Маркиза.
— А дальше?
— Ну, выскочила… Нет, и все.
— Подожди. Может быть, тебя разбудил скрип ворот, чьи-то шаги?
— Нет, нет! Было совершенно тихо.
— А ворота?
— Заперты.
— И ты сразу пошла на хутор?
Она глянула мне в глаза почти с ненавистью. Но я решил не отступать. В конце концов сейчас я находился при исполнении служебных обязанностей. И личные чувства надо было отмести.
— Почему ты пошла прежде всего в Крученый? Ты ведь пошла пешком. Среди ночи…
— Я не хочу ни перед кем отчитываться! Мне надоело, надоело! Все лезут, шушукаются…
Вот тебе и тихая Лариса! Передо мной стояла вся напружинившаяся рысь.
— Меня не интересуют никакие разговоры и сплетни, — сказал я как можно спокойнее и холодней. — Сейчас я говорю только о фактах. И если кто бросил какие-то подозрения на Сергея, то это прежде всего ты сама…
Она открыла рот, намереваясь, видимо, высказать мне в лицо гневные слова. Задохнулась. Несколько раз судорожно глотнула воздух и тихо произнесла:
— Я думала, вернее, предположила, что он подшутил надо мной… — Она умоляюще посмотрела на меня. — Ну бывает ведь такое? Могла я так подумать?
— Могла, — согласился я. — Он что, заходил вечером?
Она мотнула головой и резко ответила:
— Он сюда никогда не заходил. Бабка Настя строго-настрого приказала никого сюда не водить.
Я отвел глаза в сторону. И пошел к калитке. Внимательно осмотрел дорожку, ведущую к хате. Лариса покорно следовала за мной.
— Бабка Настя говорила, что собака беспокоилась. Лариса махнула рукой:
— Дурной он, старый. На лягушек лает. Они ночью прыгают по двору. В погреб лезут.
— Сергей тебе что-нибудь говорил… ну, насчет Маркиза?
Опять — сузившиеся глаза.
— Нет. Маркиз его не интересовал. Я потоптался на месте.
— Ладно. Пойду. Ты будешь дома?
— А что?
— Так, на всякий случай.
— Не бойся, не сбегу… Или тоже хочешь запереть меня в кабинете, как Митьку?
Ее слова обожгли меня. Но я промолчал.
Как бывает в жизни — дело прекращено, бумаги сложены в архив, а для людей оно еще не закрыто. Оно живет в разговорах, в памяти, нет-нет да и выскакивает наружу, чтобы ужалить в больное место.
Она повернулась и пошла в хату. Я пошел к калитке, все еще рыская глазами по земле. Надеялся что-нибудь узреть. Осторожно, чтобы не скрипнула, поднял конец калитки. И, уже выйдя со двора, почувствовал, что мой мозг что-то зафиксировал.
Я вернулся во двор. Глянул под ноги.
Около дорожки, ведущей к крыльцу, валялся окурок самокрутки. Такие цигарки из местного самосада по сложившейся традиции курят многие станичники.
Я осторожно поднял окурок с земли, аккуратно положил его в кулечек из чистой бумаги.
Уже у себя в кабинете, пряча эту улику в сейф, я подумывал о том, что осмотр надо было производить с понятыми. Это было упущением. Серьезным упущением.
Что же дальше? Искать Чаву? А кто такой Вася, что был с ним? Сплошные загадки.
Первым делом я вскочил на мотоцикл и поехал в сторону райцентра. Следовало бы предположить, что рано утром два всадника, один на соловом жеребце (на Маркизе, скорее всего, был Вася), другой на пегой кобыле проследовали по дороге. Кто мог быть в это время на шоссе? Я огляделся.
Асфальтовая лента, исходившая на солнце масляным потом, уползала в безбрежную степь. Глупости! Кому придет в голову сидеть в воскресенье утром на дороге?
Я остановился. С какой стати конокрад поедет в райцентр? В людное место. Тем более, Чава знал, что в Краснопартизанске Нассонов, Арефа… Допустим, Василий поехал один. Скорее всего, это так. Потому что Сергей появился в Крученом после того, как Маркиз уже исчез. Но он предупредил Василия, чтоб не ехал в город. Они, значит, договорились встретиться позже, где-нибудь подальше от Бахмачеевской, райцентра и вообще от колхоза.
Я поехал в противоположную сторону. Промчался через станицу и устремился дальше.
В лицо бил горячий ветер. Небо выжгли солнечные лучи. Только далеко, на северо-западе, как мираж, зарождались едва приметные кипы облаков, словно присыпанные снизу остывшим серым пеплом.
Я проехал километров двадцать, прежде чем понял совершеннейшую глупость своего поведения.
Какой дурак погонит Маркиза по дороге, когда вокруг вольная степь? Шуруй себе напрямки в любую сторону через серебристые волны, уходящие к горизонту на юг, на север, на запад и на восток…
Да, соображал я туго. Видимо, от жары.
Воротившись в Бахмачеевскую, я заехал домой к парторгу. Это надо было сделать в первую очередь, узнать, что свело с Нассоновым трех приезжих, среди которых находился и Вася.
Павел Кузьмич лежал на диване, в длинных, до колен, трусах, майке-сетке с рукавами, и читал газету.
Он сел на диване, скрестив свои сухопарые, в толстых жилах вен ноги, выслушал внимательно и прежде всего сходил в погреб за арьяном, хотя его жена, дородная румяная женщина, как мне казалось, без дела торчала в другой комнате за телевизором.
Правильно говорила Клава Лохова, баловал свою супругу парторг.
— Ну, дела, — покачал головой Павел Кузьмич, ставя на стол две запотевшие макитры. — Вот так штука! Я всегда говорил Петровичу, что хитростью никогда не возьмешь… Боком выйдет. А он крутил с этими приезжими. Вот штука! А ты выпей арьяну. Парит сегодня. Грозе быть, это точно. Малаша, — крикнул он жене, — может, попьешь?
Его жена что-то пробурчала. Отказалась.
Я припал к кувшину. Арьян был на удивление холодный, ядреный. Прошибал до дрожи.
— Хорош, а?
— Отличный!
— Они ему предлагали за Маркиза полуторагодовалого бычка и кобылу.
— Как за Маркиза? — удивился я. — Нассонов на него ставку делает.
— Сперва председатель хотел отдать Маркиза в табун. Конь никому не поддавался — и все тут. Теперь у Петровича на всю жизнь памятка на плече. Здорово куснул. Если бы не Лариска, бегать бы сейчас Маркизу на вольных хлебах в степи.
— Подождите. Когда они сговаривались с Геннадием Петровичем: до того, как он решил выставить Маркиза на скачки, или после?
— То-то и оно, что все это в единое время решалось. Арефа стоял на том, что конь первостатейный. Тут Лариса подвернулась. Эти трое в другой раз приезжают. Ну, Петрович стал крутить. Сказал мне: не Маркиза, так другого коня можно предложить. Короче, хитрил. А бычок у них породистый. Хороший бычок. Может быть, они и столковались бы. Не на Маркиза, предположим, на другого коня. Отмочили они, брат, такую штуку, что Нассонов их погнал. Привели бычка и кобылу. С виду — кобыла как кобыла. Резвая. Дюже резвая. На месте не стоит, танцует. Они-то, приезжие, думали — раз-два и обтяпали! Жаль, конечно, что Арефы в это время не было. Брата он уехал хоронить. Штука какая: брат у него младше, а помер. Вот что творится. Младшие теперь раньше уходят. Кабы знать, где упасть, так соломки бы припасть… Та-ак. Значит, Арефы не было, он-то всю эту лошадиную механику знает. Но Петрович, тут ему зачесть надо, смекнул, что дело неладное. Скачет кобыла, словно в цирке. Те трое, особенно этот Васька, торопят: на поезд, мол, надо успеть… Председатель говорит, подождем. Проходит время. Кобыла все тише, тише. Уж еле ходит. Ну они сами усекли, что номер лопнул. На отступную. Разводят руками: мол, сами не понимаем, отчего кобыла скисла. Может, травы объелась какой. — Павел Кузьмич медленно допил арьян, вытер белые усы пены и закончил: — Они, гляди, напоили лошадь водкой. Придумать же надо такую штуку! Хмель вышел — вот и скуксилась. О чем потом они говорили, не знаю. Погнал их Нассонов. Ты же знаешь его: решил — точка. Катись подобру-поздорову.
— Это он умеет, — подтвердил я.
— Крутой, ох крутой! Но приглянулся покупателям Маркиз. Со слезами уезжали. А что? Красивое существо Маркиз… Тот самый Василий больше всех горевал, что дело не выгорело. Вот штука какая. Отобедаешь с нами, Дмитрий Александрович? Я быстренько на стол соберу…
Я вежливо отказался.
Когда я выходил из дому, до меня донесся голос его жены:
— Паша, похлопотал бы ты насчет обеда. В животе сосет.
Я еще раз подивился, как это он дал сесть себе на шею этой пышущей здоровьем женщине. На работе Павел Кузьмич был строг и требователен. А тут смотри-ка…
В свою хату я забежал тогда, когда по небу прокатили гремящую бочку с камнями.
Громада тяжелых туч, отливающих вороньим крылом, напирала и напирала, пока не покрыла землю свинцовыми сумерками.
Застыла степь, ожидая и томясь в предчувствии грозы.
Скорей, скорей бы хлынул сверкающий, бушующий поток, размыл, развеял гнетущую, невыносимую духоту.
Я распахнул окно. Там, в стороне хутора Крученого, небо было чистое, снопы солнечных лучей заливали степь. Грозовой фронт шел полосами. Лишь бы он не миновал станицу.
В соседнем дворе гремели ведрами, кастрюлями. Их спешно ставили под водостоки — запастись дождевой водой для мытья и стирки. В здешних колодцах и водопроводе вода отдавала железом, была жесткой и неприятной на вкус.
И вот гроза грянула. После того как пробежали, прошумели волны шквала, сорвав с деревьев слабые, мелкие плоды, словно произведя ревизию в будущем урожае, выбраковав все недостойное и ничтожное.
А потом косые струи хлестали по земле, по листьям, то затихая, то расходясь с новой силой. Я полной грудью вдыхал прохладную свежесть, смешанную с мельчайшей водяной пылью. Хотелось, как в детстве, выскочить во двор босиком и плясать, плясать, бегать по лужам и потокам, давя тысячи пузырей, вспыхивающих на поверхности воды, покрывшей землю.
Гроза прошла быстро. Но так свирепо и отчаянно, словно хотела смыть станицу с лица земли.
А утром солнце осветило помятые, перепутанные, но чисто вымытые кроны деревьев. От земли пошел пар. Жара немного отступила.
По шоссе грузовики везли помидоры, огурцы, арбузы, дыни. Одна из машин остановилась совсем рядом с сельсоветом. Шофер побежал в магазин, видимо, за куревом. И в мое открытое окно потянуло тонким, душным ароматом дынь. Первые дыни — колхозницы. Небольшие, круглые, со светло-желтой потрескавшейся кожицей…
С утра ко мне на минуту забежал Нассонов. Колючий, злой и мрачный. Он произнес, словно приказал:
— Найди мне Маркиза, живого или мертвого!
Я ничего не сказал ему. Если жеребца украли — одно дело, а если просто сбежал куда-нибудь, то пусть Нассонов и ищет сам. Никакого заявления я не получал и основания для возбуждения дела не имел.
А командовать мною я не позволю. Какое мне дело, что у председателя скверное настроение?
Я уже знал, что наши с треском провалились на вчерашних скачках. Над председателем смеялись, потому что вышло так, будто он натрепался понапрасну.
С кем мне было тяжело встречаться, так это с Арефой. Но я был от этого избавлен. Денисов-старший поехал куда-то повидаться со своими соплеменниками, разведать о сыне. «По своим каналам», как сказал Нассонов.
Назад: 13
Дальше: 15