Книга: Мертв только дважды
Назад: 110
Дальше: 112

111

17 мая, вторник
Санкт-Петербург, Миллионная улица
21.45 (GMT+3)
Профессор потерял дар речи. В первую секунду он даже не узнал мужчину, который стоял перед ним, надел очки и прозрел. Ордынцев издал звук, как будто из него выжали весь воздух, и схватил в охапку неурочного гостя.
— Мальчик мой! Дорогой мой! — повторял он, тиская и целуя в щеки. Профессор был далеко не хилого сложения, объятия были крепкими.
Мечик поддался. Он сам был рад видеть друга своего детства.
Несмотря на разницу в возрасте, Ордынцев общался с Алешей Корневым на равных. И водил не только по залам Эрмитажа. Профессор устраивал невероятные экскурсии по запасникам, куда вход был категорически запрещен. Показывал особо ценные экземпляры коллекции медалей и монет, водил в дальние хранилища, где под холстами спали полотна, которые чудом выжили в советских распродажах тридцатых годов и никогда не видели свет экспозиции. Он погружал Мечика в волшебный мир, о котором мечтал каждый мальчишка. Профессор Ордынцев, самый давний и преданный друг отца.
После неизбежной суеты встречи Ордынцев проводил в столовую, принес закуску, какую нашел в холодильнике, и бутылку водки. Первую рюмку выпили за встречу, вторую, не чокаясь, в память отца Мечика. После чего Мечик попросил передышки. Он не привык к такой традиции.
— Лешенька, где же ты пропадал все эти годы? — спросил, наконец, профессор.
— Далеко, Федор Семенович, очень далеко.
— Почему не давал о себе знать? Матушка ждала, отец до последнего держался…
— Простите, мне тяжело об этом говорить…
Ордынцев сжал его руку.
— Это ты меня прости, Алеша, старый дурак, понимаю, что нельзя задавать вопросы… Но как же я рад тебя видеть! Ты же совсем другой! Возмужал! Красавец какой! От девушек отбоя нет? А дети есть? А жена? Ну ничего, ты еще молодой, все успеешь… Совсем вернулся или на побывку, молодой моряк?
Мечик старательно улыбался и кивал.
— Пока не знаю. Как получится… Я одну интересную вещицу привез. Показать?
Профессор не мог отказаться. Мечик сходил в прихожую и вернулся с бумажным пакетом. Снял с кувшина пузырчатую пленку, поставил его на стол.
— Что скажете, Федор Семенович?
Нацепив очки, Ордынцев рассматривал глиняное изделие, не касаясь пальцами.
— Интересно… Очень интересно… — говорил он, изучая цепким взглядом каждую трещинку. — Я бы сказал, IV–III век до нашей эры… Надпись на арабском значительно более поздняя… Надо же: «Не прикасайся к тому, чего не смеет касаться человеческая рука»… Прямо ящик Пандоры… Что внутри, заглядывал?
— Заглядывал, — ответил Мечик.
— Какие-то артефакты? — Ордынцев нежно тронул кувшин.
— Крупный осколок.
— Как интересно… Осколок чего?
— Скрижали Завета…
Пальцы профессора, сухие и тонкие, замерли над черным воском. Левой рукой он сдвинул очки к кончику носа.
— Что ты сказал? Мне послышалось…
— Вам не послышалось, Федор Семенович.
Ордынцев крякнул, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. В нем проснулся ученый: неверящий и сомневающийся.
— Алеша, ты хочешь сказать, что в этом кувшине осколок Скрижалей, которые Господь дал Моисею на горе Синай, после сорока дней и ночей пребывания в облаке? То есть на иврите: лухот ха-брит?
— Да, хочу так сказать…
— «И когда Бог перестал говорить с Моисеем на горе Синай, дал ему две скрижали откровения, каменные скрижали, на которых было написано перстом Божьим».
— Так в Библии…
— То есть каменные Скрижали, которые Моисей вынес из облака, а потом в гневе разбил под горой потому, что народ поклонялся золотому тельцу?.. Осколок тех Скрижалей, которые хранились вместе со вторыми Скрижалями в ковчеге Завета в Иерусалимском храме, построенном Соломоном?.. Один из тех осколков, которые были утрачены вместе с ковчегом в 583 году до нашей эры после того, как царь Навуходоносор II захватил Иерусалим и разрушил храм?..
— Igen… То есть да.
Профессор был настроен серьезно. Если не враждебно.
— Алеша, ты нашел ковчег Завета? Заделался крестоносцем? Захотелось славы пресловутого Индианы Джонса?.. Или подался в тамплиеры, не иначе?.. Если так, то это дурная шутка, мой мальчик… Уж прости, мой друг, от тебя не ожидал такой глупости…
— Нет, Федор Семенович, я не искал ковчег, — ответил Мечик. — Я не искал кувшин с осколком Скрижалей. Это кувшин наткнулся на меня. Нашел его французский археолог в песках Южного Ирана…
— Как фамилия археолога? — чрезвычайно строго спросил Ордынцев.
— Шандор…
— Нет, не знаю… И где же ты обрел кувшин?
— В саду.
Ответ был встречен презрительным хмыканьем.
— В саду! Как мило! Наверно, использовали в качестве клумбы!
— Вы совершенно правы, профессор…
— Алеша, розыгрыш не удался. Я стар, но еще в своем уме, — Ордынцев наполнил рюмки. — Давай лучше выпьем за твое будущее…
Мечик проглотил рюмку и занюхал хлебом. Он помнил: так надо делать…
— Убедитесь сами, Федор Семенович…
— Ах, вот ты как…
Профессор решительно встал, подцепил пробку и сильно дернул. Кувшин покачнулся, но воск поддался. Вытащив, Ордынцев положил крупный осколок на стол. Заглянув, убедился, что внутри не осталось ничего интересного.
— Только один? — приговорил профессор, вернув очки на переносицу и нацеливаясь на камень.
— Я бы сказал: один! — с выражением произнес Мечик.
Ордынцев осматривал вещь с цепкостью профессионала:
— Да-да, хорошая работа.
Мечик не понял, о чем идет речь.
— Какая работа, Федор Семенович?
— Замечательно… Текст на обеих сторонах, как написано в Исходе, гравировка тонкая… — Ордынцев отодвинул камень, снял очки и улыбнулся, будто совершил великий прорыв в науке. — Такие скрижали начали делать в XVII веке в Праге. Каноническая квадратная форма по Талмуду, а не дугообразная, как стали рисовать на картинах Ренессанса. Густав Доре тоже повторил ошибку на знаменитой гравюре. Размер: в длину и ширину по шесть кулаков, то есть шестьдесят сантиметров, толщина — три кулака, то есть тридцать сантиметров… Надо же, соответствует… Могу предположить: некто заполучил экземпляр скрижалей, разбил, осколок спрятал в кувшин… Алеша, это копия. Искусная копия. Вот тебе и вся тайна…
Он налил себе рюмку и немедленно выпил. На правах победителя. Мечик не стал спорить. Вернув осколок, заткнул кувшин пробкой.
— Жаль, думал, возьмете в Эрмитаж.
— Мы не держим копий, Алеша, — гордо ответил профессор.
— Федор Семенович, а если предположить, только предположить, что это настоящий осколок. Что тогда?
Ордынцев пребывал в задумчивости.
— Что тогда?..
Мечик ждал ответ.
— Тогда это стало бы величайшим несчастием для науки.
— Почему?
— Это не Розетский камень, который позволил расшифровать египетские картуши… Тут дело хуже… Церковники всех мастей получили бы серьезный аргумент. Убийственное оружие в вечной битве науки и религии, разума и веры за человечество. Если Скрижали настоящие, это значит…
Профессор не договорил. Молчание было красноречивым.
— А что сделали бы вы, если б к вам попали настоящие Скрижали? — спросил Мечик, опуская кувшин в пакет и прикрывая пленкой.
Ордынцев задумался.
— Что бы сделал я?.. Интересный вопрос… Я отвечу тебе, Алеша… Как другу. Я бы спрятал их. Желательно так, чтобы никто не нашел. Тем исполнил бы долг ученого.
— Разве долг ученого — скрывать открытия?
— Долг в ином: нельзя нарушать баланс веры и науки… Баланс реальности и вероятности… Такое открытие несет вред… Оно никому не нужно. Ни христианам, ни мусульманам, ни иудеям…
— Разве никому?
— Конечно, никому. Христианам — потому что непосильный груз. Для иудеев — непомерное искушение. Мусульмане… Тут все становится чрезвычайно сложным… Ни одной современной религии это не нужно. Даже буддистам. Даже растафарианцам… Мы, современное общество, не готовы к сильным потрясениям… Это стало бы трагедий не только для науки, но и непомерным испытанием веры. Мало кто смог бы пройти его… Подумай и убедись, что я прав…
…Мечик поблагодарил за теплый прием, забрал ключи от родительской квартиры и обещал профессору заглянуть на днях.
Закрыв дверь, Ордынцев погрузился в раздумья. Побродив по пустой квартире, среди стеллажей с книгами и антикварными вещицами, зашел в кабинет, открыл ноутбук и включил почту. По-французски профессор и говорил, и писал бегло.
Назад: 110
Дальше: 112