Книга: Самолет без нее
Назад: 30
Дальше: 32

31

2 октября 1998 г., 13.29.

 

Марк быстро шел по улице Шо-Солей. «Наверное, улицу назвали в честь „жаркого солнца“ еще до того, как здесь поднялись деревья леса Куврэ, — подумалось ему. — Пока что она больше заслуживала названия „улицы холодной тени“». Марк с облегчением увидел квартал Куврэ, серую церковную колокольню, треугольный дорожный знак «Школа! Сбрось скорость!», коричневые указатели «Учебный центр Франсиса и Одетты Тессер» и «Гимназия Давида Дуйе», но главное — робкий солнечный луч, с трудом пробившийся сквозь вату облаков.
Он замедлил шаг, достал мобильник и проверил автоответчик. Новых сообщений не было. Ни от Лили, ни от Николь.
На ходу он набрал номер Лили. Выслушал проклятые семь звонков.
— Лили. Это Марк. Нам надо поговорить. Срочно. Перезвони. Я только что был у Карвилей. Да. Ты правильно расслышала. У Карвилей. Лили, это очень важно. Ничего не предпринимай, пока мы не увидимся. Ты мне очень нужна. Марк.
Он нажал отбой и зашептал сам себе, почти не разжимая губ:
— Перезвони, ну, пожалуйста, перезвони…
Марк продолжал идти вперед, пока не добрался до шлюза Леш. Рыбаки все так же сидели, застывшие, словно изваяния. Канал медленно и лениво нес свои воды. Марк промотал номера, занесенные в память телефона.
Николь.
Еще не стих второй звонок, как ему ответил знакомый, чуть надтреснутый голос:
— Алло?
Марк вздохнул с облегчением.
— Николь! Это Марк. Ты получила мое сообщение?
— Получила, получила. Я только что с кладбища. Как раз собиралась тебе звонить. Насчет твоих вопросов… Мне нечего тебе ответить. Ты виделся с Лили последним, в Париже… Понимаешь…
— Николь, я сейчас в Куврэ. Только что был у Карвилей.
Молчание. Орфей вернулся из ада. Без Эвридики.
Марк пригнул голову.
— Николь! Матильда де Карвиль дала мне конверт для тебя. Анализ ДНК, сделанный в девяносто пятом году. Через отдел научной экспертизы французской полиции. Гран-Дюк украл кровь Лили.
В трубке послышался умоляющий голос Николь:
— Марк, не верь им. После того, что они…
Марк перебил ее:
— Николь, открыть конверт должна ты. Так она мне сказала.
В трубке снова повисло молчание. Марк лишь слышал, как хрипло дышит Николь.
— Марк, где конверт? У тебя?
— Да.
— Опиши его.
Марк не мог понять, зачем ей это, но повиновался:
— Ну, обычный конверт, стандартного размера. Светло-голубого цвета. Линялой лаванды. В таких всегда присылают письма из больниц, из лабораторий…
— Ты его открывал?
— Нет! Честное слово, Николь, я…
— Ни в коем случае не открывай его, Марк! В этом я согласна с Матильдой де Карвиль. Не открывай его. Приезжай в Дьепп. Зачем только ты пошел к Карвилям? А сейчас бросай все и срочно приезжай.
Николь закашлялась. Этот разговор дался ей с трудом. Переждав еще один приступ кашля, она заговорила:
— Марк, ничто никогда не бывает так просто, как нам кажется. Не верь Карвилям, ни единому их слову не верь. Они далеко не все знают. Приезжай скорее. Надеюсь, ты не опоздаешь.
Марку вдруг почудилось, что его со всей силы швырнули головой вниз в ледяную воду канала. Дыхание перехватило. Течение неудержимо влекло его на дно…
— Куда «не опоздаю»? Николь? Куда я не должен опоздать?
— Не теряй времени, Марк. Я жду тебя.
— Николь!
Она повесила трубку.

 

Марк стоял за бетонным столбом, подальше от толпы, наводнившей Лионский вокзал, и изучал расписание поездов, которое всегда носил у себя в рюкзаке.
Париж — Руан: 16.11–17.29
Руан — Дьепп: 17.38–18.24
До поезда, отходящего с вокзала Сен-Лазар, у него еще оставалось больше часа. Значит, до прибытия в Дьепп он успеет дочитать тетрадь Гран-Дюка. Шагая к метро в потоке пассажиров, Марк пытался вспомнить точные слова, которыми заканчивались вырванные страницы. Детектив находился на горе Мон-Террибль, куда отправился в свое ежегодное паломничество. В горах его застала гроза. Он искал, где бы укрыться. А потом…

 

К платформе метро подкатил поезд. Перед Марком в вагон зашла молодая девушка, одарившая его сияющей улыбкой. На спине у нее висела гитара — ее черный гриф торчал из футляра, возвышаясь над головой девушки и делая ее похожей на жительницу Бретани с традиционной прической бигуден. Лицо Марка приняло выражение пресыщенного равнодушия, свойственное племени троглодитов, обитающих в подземных чертогах всех мировых столиц. Он прошел в дальний угол вагона, сел возле окна и достал тетрадь Гран-Дюка. Перечитал последние строки на вырванных листках, а затем продолжил знакомиться с повествованием детектива.

 

Дневник Кредюля Гран-Дюка.
На дождь я уже не обращал внимания. Сердце колотилось как бешеное. Я пер напролом и вскоре вышел к небольшой хижине. Обычная пастушья хижина, на вид заброшенная, с дырявой крышей. Убогое, но все же пристанище. Однако мое внимание привлекла не сама хижина, а горка камней, сложенная рядом. Несколько булыжников, уложенных прямоугольником сантиметров тридцать на пятьдесят. Перед ними из земли торчал крест. У его подножия стоял горшок с кустиком желтого жасмина, даже не увядшего.
Можете представить себе мое изумление. Это была могила! Крохотная могилка!
Я попытался сам себя вразумить. Наверняка какой-то пастух похоронил здесь свою собаку. Или барана, или козу. Или еще какое-нибудь животное. Кого же еще?
Дождь все так же лил не переставая, и я укрылся в хижине. Крыша протекала, и мне пришлось стоять, тесно прижавшись к деревянной стене. Я старательно гнал от себя мысль о том, что полуразмытая ливнем могила возле шаткой постройки могла, судя по размерам, принадлежать не только домашнему животному, но и… младенцу. Человеку.
Когда дождь утих, я обследовал хижину. Мебели в ней не было — только широкая деревяшка, судя по всему, служившая временному обитателю ложем. Рядом с ней лежало скомканное серое одеяло. Дырявое. На земляном полу имелись небольшие почерневшие углубления — следы кострища. Я определил, что огонь здесь разводили или несколько дней, или несколько недель назад. Повсюду валялся мусор, пустые пивные банки, окурки и прочая дрянь. Значит, кто-то использовал хижину в качестве сквота. Если только это не местные подростки облюбовали ее для своих вечерних посиделок. Вонь в хибарке стояла ужасная — смесь мокрой земли и мочи.
Гроза прекратилась лишь час спустя. На улице уже стемнело, но, поскольку годы паломничества научили меня предусмотрительности, я не слишком расстроился — у меня был фонарик. Выйдя из хижины, я, меся ногами грязь, направился к могиле. С небес снова закапало. Молясь про себя, чтобы это оказались брызги с деревьев, а не начало нового ливня, я медленно продвигался вперед. Желтый круг света разрезал тьму передо мной. Вот и крест. Он представлял собой две обыкновенные ветки, связанные поперек. Веревка, соединявшая их, выглядела не новой и изрядно истершейся. Сколько здесь стоит этот крест? Год? Два? Больше?
Я посветил фонариком на горшок с растением. Я не большой специалист в ботанике, но даже мне казалось очевидным, что желтый жасмин вряд ли способен пережить зиму вне помещения. Следовательно, горшок принесли сюда не так давно. Возможно, месяц-другой назад.
Продолжать изыскания в темноте представлялось мне затруднительным. С деревьев капала холодная вода. Температура быстро понижалась. Я прикинул: спуск с горы Мон-Террибль при свете фонарика займет у меня не меньше двух часов. И все-таки я оттуда не ушел! Я человек упрямый, вы, должно быть, об этом уже догадались. Я начал раскидывать камни, пытаясь найти то, что они скрывали. И не нашел ничего, кроме земли. Я понял, что следует вернуться сюда с лопатой и раскопать могилу — не рыть же землю голыми руками…
И все же я не собирался так легко сдаваться. Одной рукой я откатывал очередной булыжник, а второй светил себе фонариком. Каждые десять минут мне приходилось менять руку. Я чувствовал себя грабителем могил или членом какой-нибудь зловещей секты, темной ночью, в грозу, добывающим для своего ритуала труп. Собачий, овечий, человеческий — все равно…
Так ничего и не обнаружив, кроме мокрой земли, я кое-как сложил камни назад.
До своей БМВ я в тот вечер добрался только после полуночи. Еще час занял путь до заведения Моники Женевэ, расположенного на берегу реки Ду; разгулявшаяся непогода и поваливший мокрый снег не давали развить скорость больше двадцати километров в час. Я промок до нитки и вымазался в грязи. Пальцы кровоточили. Следующие десять дней меня преследовала жестокая простуда. И ради чего, подумать только! Пары булыжников и собачьей могилы! При том что отрыть собаку мне так и не удалось! Решительно, это расследование сведет меня с ума, так полагал я, укладываясь спать. Чтобы немного успокоить нервы, я позволил себе выпить целых три бокала соломенного вина матушки Женевэ.

 

На другой день я снова разыскал специалиста по охране природной зоны Мон-Террибль Грегори Морэ — того самого парня с типичной внешностью лесоруба, словно сошедшего с голливудской киноленты, снятой в Скалистых горах. Он уже несколько лет колесил по окрестностям горы на своем джипе, и логично было предположить, что ему что-то известно и о хижине, и о могиле.
Морэ удивился моему вопросу и не смог дать на него удовлетворительного ответа, что его явно задело. Да, про хижину он знал, она действительно служила временным пристанищем местным подросткам, которых он, насколько хватало сил, гонял. На могилу он не обратил внимания, но не сомневался, что в ней скорее всего и в самом деле похоронена собака. В горных районах Юра умерших псов часто закапывают в землю, сверху насыпая холмик из камней. Такие импровизированные надгробия можно видеть во многих местах по обочинам тропинок.

 

Мне следовало вернуться на Мон-Террибль с лопатой и раскопать могилу, но я колебался. Назавтра погода испортилась окончательно, температура упала до минусовой и повалил мокрый снег. Прошагать два-три часа и ради чего? Прошлым вечером я ведь уже пытался найти под камнями хоть что-то существенное, но ничего не обнаружил.
Да и вообще, какое отношение к моему расследованию имеет заброшенная хижина в лесу и кучка камней перед ней?
Разумеется, никакого.
В результате я остановился в ближайшем местечке под названием Эндевилле и за чашкой кофе стал ждать, когда улучшится погода. Напрасный труд. С утра повалил густой снег. И я вернулся в Париж.
«Вот и еще одна версия зашла в тупик», — думал я. Расскажи я о своих находках Назыму, он помер бы со смеху.
Только представьте себе — раскопать собачью могилу!
В тот день, 23 декабря 1986 года, я совершил ошибку — правда, тогда я об этом еще не догадывался. Может быть, единственную ошибку за восемнадцать лет расследования, но, боже мой, какую грубую! Да, оправданий у меня было море — снег, холод, плохое самочувствие, невезение, сарказм Назыма, — но разве дело в оправданиях? Я, Кредюль Гран-Дюк, образец упорства и скрупулезности, не довел дело до конца, струсил и бросил расследование на середине. Единственный раз в жизни, клянусь вам! Но это был тот самый раз, когда выпускать ниточку из рук ни в коем случае не следовало…
Впрочем, я снова забегаю вперед. Извините. Итак, шел 1986 год. Цена браслета поднялась до 60 тысяч франков. И по-прежнему — ни одного отклика на объявление. Я продолжал трудиться, пытаясь не обращать внимания на первые признаки утомления и скуки, четко планировал свои будущие действия… Съездил в Квебек, в Шикутуми, познакомился с четой Бернье — бабушкой и дедушкой Лизы-Розы с материнской стороны. Впустую…
В мой план также входило более близкое знакомство с Витралями, и к исполнению этого пункта я приступил не без удовольствия. Лили было тогда около шести лет, Марку — восемь. 21 июня 1986 года я проводил вместе с ними. Стояла дикая жара. Тогда как раз проходил музыкальный фестиваль, и Лили в первый раз выступала на летней прибрежной эстраде с городским оркестром Дьеппа и исполняла две фортепианные пьесы. Лили, в хорошеньком зеленом платьице, с белокурыми кудряшками, была в оркестре единственным ребенком. Потом мы пошли угощаться к Николь, в ее передвижную закусочную. Народищу на улицах было пруд пруди. Николь показалась мне такой жизнерадостной, какой я не видел ее никогда. Она страшно гордилась внучкой, ее музыкальными талантами. Пока Лили играла сонату Шопена, Николь была почти счастлива. Я не отрываясь следил за ней глазами, хотя она этого, конечно, не замечала, — ее взгляд был прикован к сцене, где праздновала свой триумф Лили. Халат в брызгах масла так и оставался на Николь распахнутым — она ни разу не вспомнила о том, чтобы стянуть его полы на груди.
Немного погодя мы уселись на траве. Лили взобралась ко мне на колени и с аппетитом уплетала блинчик. И вдруг спросила, как меня зовут.
— Кредюль.
— Кредюля-дедуля!
Она мгновенно окрестила меня этим именем. Кредюля-дедуля… Интересно, она помнит тот вечер? Из частного детектива и бывшего наемника я превратился в доброго дедушку…
Марк, со своей стороны, торопился домой, в квартал Полле, на улицу Пошоль. Ну, пошли скорей, без конца теребил он бабушку. Он спешил на четвертьфинальный матч Кубка мира. Франция играла с Бразилией. Марку не пришлось долго нас уговаривать. Мне тоже не хотелось пропускать игру. И я с большим удовольствием посмотрел бы ее в компании Марка. Николь разрешила нам с Марком пойти домой. Они с Лили решили остаться на пляже.
Потрясающий вечер…
Когда Платини в самом конце первого тайма, после того как Стопира незаметно пихнул бразильского вратаря, сравнял счет, мы с Марком бросились обниматься. За четверть часа до окончания матча Жоэль Бате вытянутой рукой отбил пенальти Сократеса — футбольный шедевр! — и Марк изо всех сил сжал мне колено. Мы оба возмущенно заорали, когда арбитр — вот сволочь! — не засчитал нарушение правил, хотя своими глазами видели, как бразилец ударил Беллона. Это было уже в дополнительное время. Наконец Луис Фернандес забил решающий гол, и мы, счастливые, побежали на улицу, куда высыпали все соседи. Незабываемый вечер…
1986 год.
Кредюля-дедуля.
Команда Франции вышла в полуфинал, чтобы сразиться с тевтонами!
Н-да, вынужден признать: к расследованию все это имело самое отдаленное отношение.
А что там было расследовать?
К 1986 году я уже практически потерял веру в успех.
Назад: 30
Дальше: 32