Стрелка
Мой внук Павлуша проводил каждое лето у меня на даче.
Нет ничего и никого прекраснее, чем десятилетний мальчик: совершенство линий, безгрешные мысли, голос, как серебряный колокольчик, — буквально ангел. Я любила его, как никого и никогда. Я дарила ему ту наивную нерассуждающую любовь, которая бывает только между кровными родственниками. Слово «дарить» — не точное. Правильнее сказать: окунала в любовь, как в бочку с водой, с головой. Он захлебывался в моей нежности и вседозволенности. Ему все разрешалось.
Моя дача располагалась в элитном поселке, где жили исключительно ВИП-персоны и их родственники.
За забором нашего поселка в некотором отдалении располагался детский санаторий. Для обслуги был построен длинный барак, однако не деревянный, а кирпичный, по-своему комфортабельный.
В бараке жил обслуживающий персонал: электрики, водопроводчики со своими женами — официантками, поварихами и их детьми.
У детей было свое футбольное поле, волейбольная сетка — много чего.
Мой Павлуша нашел себе за забором друзей. Их звали: Веля — производное от фамилии Величко, Баран — от фамилии Баранов и Тончик — полное имя Антон. (Павлушу звали Ерема — производное от фамилии Еремин.)
Это были мальчики, которые росли без родительского присмотра, их воспитанием никто не занимался. Как получалось, так и получалось. С ними Павлуше было весело.
Долгое время все были на равных, обходились без лидера. Мой Павлуша имел дополнительный авторитет за счет своего отца — киноартиста Еремина. Отец снимался во многих сериалах и был узнаваем в лицо. Однако отец Тончика (директор санатория) вдруг неожиданно попер вверх, и его назначили главой близлежащего городка.
В детском сообществе все были равны: Веля, Баран, Ерема и Тончик. Но в связи со взлетом папаши Тончик как бы выдвинулся вперед, и Баран стал перед ним заискивать. Он приносил из дома коржики и угощал Тончика, тогда как другим не давал. Бабушка Барана работала в санатории поварихой и таскала из столовой продукты питания, так что коржиков хватило бы на всех. Но Баран демонстративно выделял Тончика. Павлушу это раздражало. И однажды он толкнул Тончика в лужу. Довольно немотивируемо. Ни с того ни с сего. Все захохотали. Тончик вроде бы не обиделся. Но затаился. И как-то осенью, в середине сентября, подошел к Павлуше и вызвал его на стрелку.
Это были девяностые годы, стрелки были популярны — правда, среди бандитов. Но бандиты вылезли из подполья и стали чуть ли не официальной прослойкой общества, как рабочие или крестьяне.
Страна качалась и расползалась во все стороны, тогда как бандиты объединились и сплотились. У них были свои законы, которые назывались «понятия». Бандиты жили «по понятиям», в этом была своя справедливость и свой порядок. На фоне общего хаоса, на фоне продажных судов бандиты выигрывали. Они пробрались даже в правительство, продавливали нужные им законы, садились за один стол с интеллигенцией. Знаменитые певцы приходили к ним на праздники, пели и ублажали, практически обслуживали. За деньги, разумеется. За деньги можно было купить все и всех.
Я помню, как пришла в ЦДЛ (Центральный дом литераторов). Раньше туда посторонних не пускали. На дверях стоял специальный человек, который строго проверял членские билеты, отсеивал писателей от не-писателей. И если попадался «не», гнал каленой метлой. Никто не мог просочиться в благородную элитарную писательскую среду. И вдруг… В один из дней я пришла в ЦДЛ — нарядная и успешная, но на меня нуль внимания. Дубовый зал забит братками в малиновых пиджаках и их подругами на высоких шпильках. Было непонятно, как можно передвигаться в таких туфлях, если только на цыпочках, как балерина на пуантах. Но красота дороже.
Молодость и доступность — вот что имело значение. А такие достоинства, как талант, служение отечеству, продвижение культуры в массы. Это вы о чем? Даже смешно слушать. Кому нужен твой талант? Его не положишь на бутерброд. В него не засунешь свой пенис. А тогда зачем? Ценилось только то, что можно употребить: съесть, выпить, почувствовать.
Началась эмиграция. Интеллигенция не понимала, как тут жить и что будет дальше.
Я тоже не понимала, но у меня не было вариантов. Я работаю со словом и могу жить только в своей языковой среде. Я могу существовать только в русском языке. Все остальное — нереально. «Без языка человек теряет восемьдесят процентов своей индивидуальности» (Довлатов). Лично я теряю девяносто девять процентов своей индивидуальности. Что остается?
Однако вернемся к внуку.
Павлуша пришел домой с прогулки неожиданно тихий и сел на стул.
— В чем дело? — забеспокоилась я.
— Меня Тончик вызвал на стрелку.
Я знала, что такое стрелка. Это все знали.
— Когда?
— Сегодня. В пять часов вечера.
— Ты боишься? — спросила я.
Павлуша промолчал. Боялся. Он сидел понурившись. Мой бедный ангел. Но ведь и царские офицеры боялись дуэли. На кону — жизнь. Мыслимое дело…
Подростки будут выяснять, кто прав, кто виноват, и нередко эта разборка кончается дракой. Набьют морду моему Павлуше. Сунут кулаком в нос. А лицо — это очень больно. Кулаком в нос — искры из глаз. Могут пырнуть ножом. В живот. Что им стоит? Мальчишки — дети, а дети свободны. У них нет никаких границ. Беспредельщики.
Я должна его защитить. Но как? Не пойду же я на стрелку. И что я сделаю, если они начнут избивать Павлушу, а он визжать, как кролик? Я могу только возопить: «Мальчики, не надо!» Плевали они на меня.
Я тут же метнулась к телефону и набрала своего зятя Андрея. Я больше всего боялась, что Андрей отвертится, скажет, что занят.
Он действительно был занят. Он не мог покинуть съемочную площадку. Но Андрей не стал отпрашиваться, просто повернулся и пошел вон из павильона. Одно дело — трудовая дисциплина, другое — угроза жизни единственного ребенка.
Андрей примчался через час. Это ровно столько, сколько требуется, чтобы доехать от киностудии до дачи.
Первым делом я стала кормить Андрея. Он всегда был голодный. Видимо, его организм еще рос и требовал горючего. Я любила смотреть, как он ест. Он поглощал пищу вдохновенно, склоняя голову то к одному плечу, то к другому.
Понурый Павлуша сидел рядом.
— А ты можешь не ходить на свою стрелку? — спросила я.
— Нет, — ответил Павлуша.
— Тебя покалечат.
— Лучше быть калекой, чем трусом, — сказал Андрей.
— Глупости, — сказала я. — Гораздо лучше быть трусом, чем калекой. Калека — это надолго.
— А как же кодекс чести? — возразил Андрей. — Мужчина должен иметь кодекс чести.
«Воспитатель нашелся», — подумала я, но вслух ничего не сказала.
Андрей повернулся к сыну:
— А зачем ты его толкал в лужу?
— Не знаю.
— Ну все-таки. Какая-то причина была?
— Захотелось.
— Если каждый будет делать то, что ему хочется, мир перестанет существовать.
Павлуша молчал. Для него это было слишком сложно.
— Понял? — проверил Андрей.
Павлуша не ответил. Сжался.
— Отстань от него, — попросила я зятя.
До стрелки оставалось двадцать минут. За Павлушей зашел Баран, его секундант.
Павлуша поднялся из-за стола, и они отправились на место встречи, то есть на мост.
Андрей пошел следом, но старался быть невидимым. Мальчики шли по тропинке вдоль реки, а Андрей продирался сквозь кусты, пригибаясь для маскировки.
Вот и мост — место дуэли. Павлуша с Бараном пошли по мосту. С другой стороны к ним шествовал Тончик, за его спиной маячили два рослых секунданта лет по шестнадцать.
Андрей стоял за кустом и с ужасом наблюдал.
Мальчики приблизились друг к другу. Начался какой-то диалог, которого Андрей не слышал. Следовало ждать, но Андрей ждать не мог. Эти амбалы могли легко скинуть Павлушу в реку, а из Барана защитник — нуль.
Мой зять Андрей — творческий и нервный парень. И не только. Он еще был хамоватый и психованный. Практически псих. Я понимала, что нервный слой — это та питательная среда, из которой он черпает свой актерский талант, поэтому я прощала ему хамство и грубость, которые очень неприятны в повседневной жизни.
Андрей вылетел на мост, подскочил к Тончику.
— Ты кто? — спросил Андрей с заметным хамским оттенком.
— Антон Афонин, — спокойно ответил Тончик. — А что?
Он совершенно не боялся взрослого человека, при этом артиста, известного всей стране.
— Ты где живешь? В нашем поселке?
— Нет, — ответил Тончик. — Я живу на пустыре.
— Вот и сиди на пустыре. Понял? Знай свое место и не лезь, куда не зовут.
— А я не лезу, — ответил Тончик. — Это он к нам пришел.
— Это правда? — Андрей повернулся к Павлуше.
Тот молчал, глядя вниз в доски моста.
— Что это тебя понесло по огородам? Что у тебя общего с этой низовкой? Чему ты можешь у них научиться? Матерным словам?
Павлуша не отвечал. Ему было стыдно за отца.
Дальше из Андрея полез псих. Он себя не контролировал. Он унижал Тончика, вытаращив глаза и брызгая слюной.
Тончик с легкой насмешкой глядел на папашу своего друга. Он презирал Павлушу за трусость (привел взрослого), и Андрея он тоже презирал за ту же самую трусость. Андрей боялся, поэтому он визжал, как подрезанная свинья, вместо того чтобы разговаривать, как нормальный человек. Настоящие бандиты ведут себя более корректно.
Тончик перевел глаза на Павлушу и сказал:
— В следующий раз бабушку приведи.
Повернулся и пошел по мосту в противоположную сторону.
Павлуша с Бараном вернулись на дачу.
Андрей задержался у своей машины. Он решил ее вымыть. Раз уж приехал, почему бы не воспользоваться случаем? Андрей стал носить ведра воды к машине.
Мальчики сидели во дворе, подавленные. Павлуша был просто убит.
Я подошла к ним и спросила у Барана:
— Андрей нормально разговаривал?
— Не-е-ет, — протянул Баран.
Даже ребенку было понятно, что Андрей превысил свои полномочия и выступил не как представитель творческой интеллигенции, а как законченное хамло. Странно, что его не побили. Могли бы и навалять.
Было ясно, что Павлуше теперь за забор не выйти. Его отторгнут, и не исключено — изобьют. Но самое тяжелое — то, что Павлуша потеряет друзей.
А он их любил. Ему с ними было интересно. Внутрипоселковые друзья тоже имели место быть, но те, кто за забором, незаменимы.
Тончик был генератор идей. Он придумывал такие веселые, рискованные игры, что в груди за ребрами пробегал холодок.
Павлуша теперь вынужден был оставаться в поселке, и более того, он боялся выходить даже за свой забор: подкараулят и отметелят. Значит, его компания: бабушка, собака и кот. Родители приезжали только на выходные. Они всегда были заняты и, даже приехав на дачу, все время говорили с кем-то по телефону. Павлуша их не интересовал, был бы жив, здоров и накормлен. А если жив и здоров — поди прочь, не крутись под ногами и не задавай глупых вопросов.
Я поняла: проблемы не кончились. Стрелка — позади, но впереди холодная война между моим внуком и компанией Тончика. Как Америка и Россия. Но Америка далеко, через океан. А компания Тончика — за забором, и Павлушу к ним тянет.
Я набрала телефон некоего Сереги. Серега работал распорядителем по порядку. То есть: поддерживает порядок во вверенном ему участке, следит, чтобы не было посторонних. При этом имеет погоны капитана, человек с опытом. Таких страна ценит и не бросает на произвол судьбы. Пристраивает к санаториям и прочим хлебным местам.
Я позвонила Сереге и спросила:
— Ты Тончика Афонина знаешь?
— Само собой, — отозвался Серега.
— Тончик вызвал моего внука на стрелку, — сообщила я без тени юмора.
— За что? — спросил Серега тоже без тени юмора.
— Павлуша толкнул Тончика в лужу.
— Когда?
— Прошлой весной.
— Почему?
— Захотелось.
— Понятно… И что?
— Мой зять пошел на стрелку и обхамил Тончика. Все испортил и усугубил. И теперь я боюсь, что компания Тончика изобьет моего Павлушу. И вообще Павлуша не сможет выйти за ворота.
— Понятно, — отозвался Серега. — Не волнуйтесь. Я все улажу.
— А как вы уладите?
От волнения я перешла на «вы», хотя Серега был в возрасте моего зятя.
— Дело в том, что я играю с ними в футбол. С Тончиком и его командой.
— Вы играете в футбол? — удивилась я.
— Они играют, а я руковожу. Я у них вроде пахана. Так что не волнуйтесь, все будет в порядке. Пусть ваш внук ничего не боится.
— Боже… — выдохнула я. — Вы меня спасли.
Через пару дней Павлуша гонял со всеми в футбол и делал успехи. Тончик — нападающий, Баран — на воротах, Веля — судья.
У детей короткая память на обиду. Солнце над их головами только взошло и медленно двигалось к своему зениту. Впереди их ждала юность, молодость и вечная весна.
Наш дачный поселок имел два конца. Один конец граничил с санаторием, а другой уходил в великолепный смешанный лес. В глубине леса — река, не широкая, можно легко переплыть, но чистая, стучит по камешкам. Может быть, это не река, а широкий ручей. Не знаю. Дачники ходили в лес, замирали от сумрачной красоты высоких мощных елей, отдыхали на берегу реки, которая текла неспешно, как жизнь.
Однажды в этот райский угол забрели чеченцы. Не боевики, ни в коем случае. Просто в Москве довольно большая чеченская диаспора, и они тоже хотят хорошо жить.
Чеченцы решили выкупить этот кусок земли и построить себе дома, или, выражаясь современно, — «коттеджи».
Чеченцы разузнали, от кого это зависит, кто является начальником здешних земель. Начальником оказался Афонин-старший. Отец Тончика. Его звали Александр. В семидесятые годы было модно имя Александр. Всех мальчиков поголовно называли Александрами. Но в девяностые годы в моду вошли имена Максим, Денис. Мода существует на все, и на имена в том числе.
Александр Афонин был белокурый и голубоглазый, как Алеша Попович с картины «Три богатыря». Чеченцам он понравился с первого взгляда. Они объяснили причину своего визита. Попросили продать кусок леса с рекой.
— Не могу, — ответил Александр. — Не имею права. Эта земля находится в федеральной собственности. На юридическом языке это называется «ничтожная сделка».
— Два миллиона, — коротко сказали посланцы гор, переместившиеся в Москву.
Александр поперхнулся и задумался. Он искал ходы: как обойти закон — и конечно же нашел. Это было время, когда было разрешено то, что не запрещено.
Два миллиона американской валюты поступили на счет Александра Афонина. Он их немедленно переправил во Францию, в банк «Сосьете женераль». Подальше от Москвы, чтобы было не найти.
Александр не жадный, но у него была семья — трое детей и беспомощная жена. Он хотел их обеспечить на всякий случай. И себя он тоже хотел обеспечить. Впереди, как у каждого человека, маячила пенсия, и встречать ее без копейки весьма безответственно и просто глупо. Век чиновника короток. Надо пользоваться моментом.
Афонин дал чеченцам зеленый свет. Чеченцы тут же обнесли забором свою территорию. Забор был из сетки, но добротный. Через него не пролезешь и не перепрыгнешь.
В один прекрасный день дачники отправились на прогулку и застыли в недоумении: поперек привычной тропы стоял высокий хамский забор, который отбирал кусок леса и реки. Да что там говорить: почти весь лес и половину реки.
Дачники взвыли и кинулись к Эльдару Рязанову. Его дом непосредственно соседствовал с лесом, имел зеленое преимущество. До леса не надо было долго идти. Вышел из дома и — в лесу, гуляй с собакой. А теперь к поселку примыкало новое поселение. Чеченцы, как известно, народ воинственный. Связываться с ними — себе дороже. К тому же начнется стройка, грохот, грязь. Надо бежать с этого места, продавать свои дачи, уносить ноги. И есть второй вариант: запретить законными средствами. Через суд.
Подали в суд. Интересы поселка представлял Рязанов. Он был относительно молод, полон сил, его распирала потребность справедливости, и собственные интересы играли не последнюю роль.
Рязанов пошел вперед как танк. Сделка была признана ничтожной и недействительной. Чеченцам отказали в самой категоричной форме, подкрепленной документами. Дачники в тот же день, а может, на следующий снесли забор. Выдернули железные столбы и скатали сетку в рулоны. Для этой цели были приглашены таджики. Последнее время по поселку стали ходить черноглазые смуглые вежливые юноши. Они здоровались, время от времени молились, при этом прятали в карманах наркоту.
Сетку убрали. Железные столбы выдернули и сложили в аккуратную горку. Все оставалось как прежде: нетронутый лес, безмятежная речка. Чеченцы пришли к Афонину в том же составе: три человека, одетые по-европейски. Говорили без акцента, на хорошем русском языке. Они сказали: «Верни деньги» — коротко и ясно.
— Это Рязанов затеял суд. С ним и бодайтесь, — ответил Афонин.
— Деньги давали тебе, а не Рязанову, — возразили ходоки.
— Ну не знаю… — неопределенно ответил Афонин.
— А мы знаем, — сказали чеченцы. Повернулись и ушли.
Это была угроза. Афонин понимал: ему предоставлен выбор — деньги или смерть. Очень не хотелось вытаскивать деньги из французского банка «Сосьете женераль». Деньги были нужны сыновьям на обучение, родителям на лечение, себе на старость.
Отцу требовалась операция на сердце. Такие операции хорошо делали в Германии. У нас в России тоже делали, но не умели выхаживать. Реабилитация — нуль. Результат — гроб. Да и гробы воровали из могил, если хороший, дорогой.
На свою страну надежды нет. А на чужую страну нужны деньги, и немалые. Два миллиона от чеченцев были очень кстати.
Афонин ходил несколько дней с плохим настроением. Потом немножко успокоился. Вряд ли эти люди в хороших костюмах и с хорошим русским языком решатся убить живого человека, тем более такого симпатичного, как Александр Афонин.
Афонин ждал неизвестно чего и надеялся на то, что все рассосется само собой. Человеку свойственно верить в лучшее.
Двое молодых парней в черных шапочках, надвинутых на брови, шли по пустырю, который упирался в забор.
Последние полгода Александр Афонин жил в новом доме, который он построил на границе санатория. Его дом лицом смотрел на липовый парк, а спиной выходил на пустырь. Дом отличался от соседних блочных строений, в которых жили простые граждане, к номенклатуре не относящиеся. Афонин создавал эти апартаменты специально для себя и своего окружения.
Первый этаж — гостевой, для друзей и дальних родственников, которые приезжали с Урала. Второй этаж — его личные покои. Третий этаж — для семьи. Роскошь, удобство, буквально Голливуд.
В подвале дома размещались подсобные помещения: котельная, прачечная. Окна на уровне с землей плюс электрическое освещение.
Жена Афонина считалась счастливой женщиной. Кто еще так живет?
Никто. Но она вела себя скромно, не выпячивала свои завоевания, а потому не раздражала окружающих.
Парней в шапочках дом не интересовал. Их интересовал подвал. В подвал вела пологая лестница и дверь. Дверь была заперта, что естественно, но не существует неприступных замков. Все открывается правильными отмычками. У парней был набор отмычек и крепкие нервы.
Они легко справились с препятствием и вошли в подвал. Достали ружье с оптическим прицелом, вырезали стекло в узком окне и стали ждать. Хотели закурить, но передумали. Решили не отвлекаться. Сосредоточились.
Афонин вышел ровно в половине девятого утра. Он всегда выходил в это время, садился в машину и отправлялся на работу. Так всегда, так и сегодня.
Афонин подошел к машине.
Один из парней, тот, что пониже, нажал на курок. Афонин упал. Всё. Дело было сделано. Заказ выполнен.
Двое парней не торопясь зачехлили ружье и убрались из подвала так же, как и вошли. Через дверь. Плотно прикрыли за собой, чтобы щель не бросалась в глаза.
Оказались на пустыре. Их никто не видел, поскольку время раннее и место пустынное. Они вышли на дорогу, ведущую в соседнюю деревню. Сняли шапочки, сунули в карман куртки. Ветер шевелил волосы, обдувал лицо. Было хорошо.
Справа — заросший пруд, в нем дружным хором квакали лягушки. Размножались. Слева — церковь. Ее долго достраивали, расширяли помещение. Теперь там просторно. Идут службы. Собираются, как правило, старухи, которые верят в Бога. Молодые верят в себя, поскольку есть силы.
Вечером по телевизору объявили об убийстве государственного чиновника и показали его портрет крупным планом.
Я замерла возле телевизора. Афонин спокойно смотрел, чуть-чуть укоризненно, как будто говорил: «Эх вы…»
И в самом деле: что такое деньги? Гора бумаги. А здесь — целая человеческая жизнь, данная Богом. Деньги можно заработать, а жизнь повторить нельзя.
Афонин смотрел с экрана — молодой, в расцвете сил. Где-то за тридевять земель лежали его деньги, за которые он заплатил жизнью.
Время катилось вперед. Девяностые годы получили название «лихие». Они ушли в прошлое вместе со стрелками, бандитскими разборками, малиновыми пиджаками, вместе с тяжело пьющим президентом.
Сейчас другой президент и другое время.
Павлуша вырос. На даче не появляется. Я его редко вижу, но продолжаю любить в нем того, маленького и писклявого.
Тончик тоже вырос. Продолжает жить в кирпичном доме. Почему бы и нет?
Я иногда вижу его в липовом парке. Мы встречаемся глазами. Тончик смотрит смело, чуть улыбаясь. Потом здоровается:
— Здравствуйте.
Я отвечаю:
— Добрый день, — и иду дальше.
Оборачиваюсь и провожаю его глазами. Рассматриваю. Тончик похож на отца, но выше ростом и более породистый, если можно так сказать о человеке. Роскошный Тончик. Он никуда не уехал. Остался в своей стране. И правильно сделал. Будет улучшать генофонд.
Тончик тоже оборачивается, вероятно, чувствует мой взгляд.
