Глава пятнадцатая

Тех из нас, кто еще не отслужил свое мистеру Линкольну, отправляют марш-броском в Теннесси, но там мы долго не можем даже отыскать противника. Что довольно странно – ведь говорят, что Джонни-мятежник вездесущ. Но там, где мы смотрим, его нет. Мы таскаемся по лесам и несчастным замученным теннессийским полям, но теперь нас уже не угощают пирогами. Одно дело, когда у тебя марш-бросок, а совсем другое – когда телеги с провиантом за тобой не поспевают. Мы шагаем и шагаем, как какие-то проклятые марионетки. Майор Уилсон командует теперь тремя ротами, A, B и C, но, может, и всем полком тоже, потому как новый полковник только ром пить умеет. Где он его достает, черт побери, вот вопрос. Но где-то достает и пьет. И по большей части спит – в глубине фургона знаменного отряда, и смотреть на него противно. Майор Уилсон, похоже, и без него справляется, но все-таки. Этого самого полковника фамилия – Каллахан. Возможно, это все объясняет. Очень хочется поставить свечку за здравие майора Нила в ближайшей церкви, которая попадется на дороге.

Так, в растерянности, проходит много дней, и вдруг прибывает кавалерийский отряд и привозит полковнику приказ, так что майор Уилсон его берет и читает, чтобы был хоть какой-то порядок. Впереди виден огромный балдахин вздымающегося дыма и шлеп-шлеп снарядов, словно великан шагает босиком по твердой земле. Видно, там большая битва, и мы должны сменить другую часть. Мы собираемся в бой. Дэн Фицджеральд кивает стайке новобранцев, которые жмутся к нему, – они сроду не бывали в бою. Все ли готовы, спрашивает он. Молодцы мальчики. Дэн ведь еще не офицер, и до офицера ему далеко. Но ребята совсем с лица сбледнули, гадая, что такое происходит. Скудные бороденки – словно поросль черники. Деревенские лица. Теперь, парни, заряжайте мушкеты, говорит Дэн – так просто, словно он ихний брат. Так новобранцы выживут. Кто-нибудь покажет им, когда надо быть храбрыми, а когда во имя Господа улепетывать, как застуканные воры.

Нам надо двигаться поживей, потому как наши солдаты там, впереди, удерживают линию уже три дня. Похоже, мы – их долгожданная подмога. Темные поля, потревоженные посевы, большое небо под вечер затягивается печалью. Наверно, в фермерских домиках, что прячутся в лесистых уголках, не зажигают свечей по вечерам. Не хотят привлечь еще и демонских солдат вместе с крупными теннессийскими ночными мотыльками. Когда утром просыпаешься, палатка вся заляпана этими сволочами. Мы – несколько тысяч человек – перелезаем через последние изгороди и шагаем дальше, слегка в гору. Усилие подъема ощущается в руках и ногах, и лица новых солдат выглядят странно – испуганно, словно их силой заставили бежать. Задача капралов – научить их держаться достойно. Внушить им, что это – дело мужчины. Их обучали шесть недель, учили протыкать мешки штыком и заряжать мушкет. Копать брустверы. Если эти новобранцы сейчас побегут, их все равно расстреляют капитаны, идущие позади. Лучше идите вперед, массачусетские ребята. Вскорости мы начинаем встречать парней в синих мундирах. Наверно, теперь, когда мы движемся к линии фронта, им дали приказ отходить. Это усталые мальчики и, наверно, самые мокрые солдаты в истории человечества. Дождь тут, в горах, льет так, словно плаваешь в ручье. Парни, вы кто, спрашивает один из них, ковыляя вниз. Мы ирландцы, говорит один из рекрутов скрипучим куриным голосом. Очень рад, что вы пришли, ребята, говорит встречный солдат. Я вижу, как воспрянул от этих слов наши новобранцы. Рядом со мной возникает Джон Коул и спрашивает, кто это был. Не знаю, Джон. Ты что, не узнал его? Нет, отвечаю я. Это же рядовой Уотчорн, как живой, говорит он. Рядовой Уотчорн мертв, говорю я, мы его расстреляли.

Мы идем. Навстречу попадается все больше солдат, уходящих в тыл. Там жаркое дело, ребята, смотрите в оба, говорят они. Фог а баллах. Кое-кто из них возвращается на спинах других солдат – из ран каплет кровь на безмолвную землю. Залпы и выстрелы становятся ближе. Мы вырываемся из леса и впереди на подъеме холма видим линию фронта, где скопились солдаты и стреляют. Мятежники недалеко – они зарылись в одиночные стрелковые окопы, вытянутые длинной линией. Они в гораздо большей безопасности, чем мы. Как это они так далеко дотащили свою артиллерию? Должно быть, пришли сюда другой дорогой. Наши солдаты в синих мундирах заряжают и стреляют. Теперь мы видим, что у нас есть хотя бы начерно сделанный бруствер для защиты. Уже что-то. С нашим прибытием начинается массовый обмен местами. Нас приветствуют солдаты с усталыми, покрасневшими или, наоборот, странно-белыми лицами. Слава богу, говорят они. Им дан приказ отходить в тыл прямо сквозь наши ряды. На ходу они вразнобой кричат нам «ура». Слава богу, слава богу.

День меняет свет на мрак, и яростный огонь прекращается. На рубеже мятежников все тихо, и у нас тоже. Темно, хоть глаз коли. Под тучами так темно, что даже взошедшая луна не может найти щелку и выглянуть. Как будто мы все разом ослепли в какой-то катастрофе. Господи Исусе, говорит Дэн Фицджеральд. Видал ли кто когда такую темную ночь? Тут мы вспомнили, что во весь божий день ничего не ели, и не догнала ли нас, случаем, солонина? Всем этим, кто сейчас пригнулся к земле, нужна кормежка. Но похоже что нет. Мы ставим часовых и патрули – густо, как забор. Не хотим, чтобы злобные мятежники подкрались незаметно. Пушки противника все еще в пределах выстрела и на всякий случай продолжают палить в нашу сторону. У нас, похоже, справа и слева артиллерийские батареи, видимо – на холмах поплоще, и какое-то время наши пушки отвечают, дуэтом с мятежниками. Потом в обширном мраке ночи все затихает, словно представление окончено и актеры смывают с лица черную краску, чтобы пойти домой. Майор Уилсон перечисляет недостатки нашей позиции. Хуже всего то, что у нас нет преимущества над противником – ни в высоте, ни в численности личного состава. Ужасная ничья, и, конечно, страдания этих дней были чрезвычайно велики, как и количество убитых и раненых. Мы слыхали, что их около двухсот. В основном убитых, что твои кролики. Ужас этого места ощущается на вкус, словно хлеб. Я костями чую, что у нас не хватит людей здесь удержаться. Такая удивительная чуйка приходит с годами службы. Как будто мы, синие мундиры и мятежники, – две чаши одних и тех же весов. Каждый человек – зерно. И, похоже, чашка южан перетянула. В таком положении не хочешь, чтобы наступало утро, ведь утром снова придется воевать. Мы не спим, хотя можно было бы попробовать поспать немного. Чтобы руки перестали сжимать мушкет с такой силой, словно душат его. Старайся дышать и молись, чтобы не вышла из-за туч луна. Всю черную ночь каждый из нас думает свои тайные мысли, и вот занимается заря и свет обливает все свое царство. Трогает кончики листьев и гладит лица людей. Кого же нам винить, когда мятежники бросаются на нас с обеих сторон, застав врасплох, как самых распоследних? И с зеленого склона впереди тоже льется на нас волна людей, для ровного счета. Мы кое-как стреляем, но атака внезапна и захлестывает все, как потоп. Никто не знает, сколько там мятежников. Одни тысячи идут за другими. Мы думали, против нас не больше двух бригад, но теперь капитан Уилсон выражает мнение, что нам противостоит целый корпус, и приказывает сдаваться. Сдаваться! Скажите это южанам, которые пронзают нас штыками и палят нам из мушкета прямо в лицо. Когда нет времени перезаряжать, они хватают мушкет за ствол и молотят нас по головам. Мы бы сразились в меру своих слабых сил, но по всему рубежу майоры и капитаны сдаются наперегонки, и вот мы тоже поднимаем руки, как одинокие глупцы. А то нас всех перебьют. Впрочем, за этим следует полчаса резни, в которой тысяча наших гибнет все равно. Десять тысяч демонов глодают наши кости. Помогай нам Господь, но я так думаю, что в этот день Он нам ничем не помог.

Джонни-мятежник, конечно, счастлив. Мало-помалу шум стихает, и мы имеем удовольствие, как говорят (то есть врут), видеть их лица вблизи. Ну, по правде сказать, они не слишком похожи на дьяволов. Кое-кто смеется над нами, целится в нас из мушкетов, чтобы потешиться. Никогда в жизни я не чувствовал себя до такой степени заблудшей овцой, черт меня дери. Толпа унылых синих мундиров, которую сбивают в стадо. Теперь мы знаем, что стыд и позор ранят больней любых пуль. Может, капелька облегчения, что нас не убили на месте. Говорят, в неприветливых местах мятежники любят убивать пленных, но эти сильно замерзшие на вид солдаты нас не убивают. Мы слыхали о мятежниках только плохое, и теперь нам не по себе рядом с ними. Оказалось, это – дивизия из Арканзаса или что-то вроде. Разговаривают они так, словно у них полный рот желудей. Черт побери. Дэн Фицджеральд говорит что-то своему конвойному и получает удар с маху в лицо. Дэн падает, встает и с тех пор помалкивает. Одна из наших рот укомплектована цветными, и их, как нитки другого цвета, старательно выпарывают из холста – пестрой толпы пленных. Нас окружают толстым слоем конвоиры, – похоже, нас куда-то погонят. Раздаются приказы, странный южный говор. Чтобы нами командовали мятежники! Господи Исусе. У нас все еще сердца свободных людей, хоть мы уже в плену, и эти сердца рвутся с несчастной силой. Мятежники выстраивают цветную роту в ряд, лицом к канаве. Человек сто. Они не знают, что происходит, – так же, как и мы. Звучит приказ, и пятьдесят мятежников палят в черных, и те, кого не застрелили, бегут и кричат, и пятьдесят других мятежников с заряженными ружьями выступают вперед, чтобы закончить дело. Солдаты падают в канаву, их приканчивают из пистолета, и мятежники отходят с таким видом, словно в птиц палили. Джон Коул смотрит на меня в немом изумлении. У одного-двух мятежников вроде бы тень неуверенности в глазах. Но у остальных – мрачная решимость, а кое-где и удовлетворение. Эти лица как будто говорят: вот работа, которую надо было сделать, и мы ее сделали. Нам, остальным, велят построиться в колонну и шагать, и мы шагаем.

Андерсонвилль. Вы когда-нибудь слыхали про такой город? Мы брели туда под конвоем пять дней, и если было когда на свете место, куда незачем попадать, то это вот оно самое и есть. Чтобы подкрепить силы на пути, нам дают только грязную воду и мокрые куски того, что мятежники называют кукурузным хлебом. В нем нет ни кукурузы, ни хлеба. Нас охраняет полк южан, и у них тоже нечего жрать, кроме той же гадости. Я сроду не видел таких негодных солдат. У одних трясучка, у других зоб, у третьих еще чего похуже. Как будто нас призраки конвоируют. Сотни солдат падают на дороге, а раненым суждено увидеть доктора только на небесах. Тела умерших на дороге сбрасывают в канаву, как тогда черных. Немало, должно быть, бедных солдат в синих мундирах упокоилось по канавам Теннесси и Джорджии. Ноги распухают до того, что уже боишься никогда в жизни не снять сапоги – и снимать боишься, ведь ни за что не наденешь обратно. Голод в животе – как растущий камень. И этот камень тянет тебя к земле, миля за милей. А в сердце живет тошнотворный страх. На третий день пути была большая гроза, но для нас она – лишь песня, громогласно выпевающая наше отчаяние. Тяжело выбить темноту из головы. Добрых десять тысяч акров черных и темно-синих туч, и молния бросает резко-желтый мазок через леса, а потом – яростный вопль и грохот грома. И льет с неба поток, как вестник надвигающейся смерти. А мы тащимся и тащимся вперед, босиком или в скрипучих сапогах. Лица круглые, сухие, выбеленные, как плоды лунарии. Будь у нас где-нибудь припрятаны ножи, мы бы этих мятежников на полосы порезали. Так на первый день и на второй. Мы озираемся, жаждем убить и погубить, подвернись только случай. Джон Коул говорит, что все время вспоминает лицо юного барабанщика Маккарти, который сделал все, что мог, и умер. А потом – снова и снова – видит, как тела цветных солдат мерзко сбрасывают в канаву. Только не вслух, Джон Коул, говорю я. Потом, на третий день, в грозу, мы чувствуем перемену. Солнце Смерти выжигает нам потроха, луна Смерти притягивает к себе нашу кровь, как прилив. Кровь замедляет бег. Нашей юности больше нет, мы чувствуем себя стариками, полными годов. Отчаяние и скорбь. Такой скорби еще не бывало в анналах войны.

Вот нас пригнали в огромный лагерь, и мы видим огромную орду несчастных оборванцев. Бывших солдат Союза. Здесь, наверно, с тысячу палаток и шатров. Это наш город. Проспект из утоптанной грязи делит его пополам, и к удивительным жилищам ведут грязные тропинки. Пленных в лагере тысячи три. Может, больше. Сосчитать трудно. Деревья за высоким бревенчатым забором – унылые, ободранные и тоже похожи на пленных, взятых в неизвестной войне. С вышек смотрят часовые. Все мы, ирландцы, заходим в ограду. Повсюду стоят охранники с мушкетами, взятыми на плечо. Ружья на подставках, и при них солдаты Конфедерации – может, ждут приказа нас уничтожить. Мы не знаем. Воняет словно из задницы у дьявола. Все покрывает толстая кора грязи, слой грязи, убивший все, что могло тут расти. Мы видим, как солдаты присаживаются посрать над ямой – на виду у всех. Костлявые задницы светят, как луны. Потом нас распределяют по тринадцать человек на шатер – Джон и Дэн попадают вместе со мной. Дэн держится поближе к нам, потому что в голове у него темно от воспоминаний. Он говорит, что уже видел все это, и я не сразу понимаю, о чем он. Этап тяжело обошелся Дэну, ступни у него сочатся желтым, водянистым. Может, в лагере и есть врачи, но их, должно быть, отпустили в увольнение – мы ни одного не видим. Чертовы конвоиры сажают с нами двух чернокожих – судя по ухмылкам, им кажется, что это очень смешная шутка. У одного из чернокожих отваливается рука – кто-то отмахнул саблей – и пальцев на ногах не хватает. Этому парню нужен врач – он стонет день и ночь, валяясь на грязном полу. Я ничего не могу сделать, только смотреть. Его приятель пытается его как-то обмыть, но, похоже, у того кругом раны. Приятель говорит, что его зовут Карфаген Дейли, и смотрит на нас выжидательно, – может, мы недоброхоты. Наверно, нет, потому как он успокаивается и рассказывает нам, что они воюют уже год. Сражались в Виргинии, а потом под стенами, как говорится, Ричмонда. Вроде бы порядочный человек. Он старается помогать другу, которого, по его словам, зовут Берт Кэлхун. Юному Берту Кэлхуну, по моему мнению, больше всего нужен врач, но врача нет. Всему лагерю нужен врач. Мятежник, что командует нашей развеселой улицей палаток, – первый лейтенант Спрейг. Что его ни спроси, он смеется в ответ, словно говоря: ну и шутники вы, замарахи в синих мундирах. Мы кажемся ему очень забавными. Я спрашиваю охранника, можно ли что-нибудь сделать для Берта Кэлхуна, и он тоже смеется. Как будто мы комики на сцене у мистера Нуна. Судя по тому, как они веселятся, мы могли бы создать труппу и гастролировать на Юге. У этого парня рука висит на ниточке, говорю я. Неужели нельзя найти кого-нибудь, чтоб ему помочь? Врач не будет ходить за ниггером, отвечает охранник, рядовой Кидд. Он должен был раньше об этом подумать, допрежь чем идти с нами воевать. Чертовы ниггеры. С нами в шатре живет еще один темноволосый мальчик. Он хочет, чтобы мы перестали искать помощи для Берта Кэлхуна. Он говорит, южане стреляют всех, кто помогает ниггерам. Говорит, ниггеров нарочно поселили вместе с нами, чтобы узнать, как мы к ним отнесемся. Говорит, только вчера охранник застрелил сержанта северян, который просил того же, что сейчас Джон Коул. Я смотрю на Джона Коула – что он скажет. Джон Коул мудро кивает. Я, наверно, понял, говорит он.

Берт Кэлхун умирает, но он не один такой. Приходит мрачная зима с ледяным сердцем, а в лагере нет ни щепки дров. Половина пленных уже ходит босиком, и у всех у нас не хватает чего-нибудь из одежды. Поскольку мы шли воевать весной и летом, на весь лагерь не найдется ни одного зимнего мундира. Холод гложет кожу, как крыса. В восточном углу выкопали длинную широкую яму и каждый день сбрасывают туда мертвых. Человек по тридцать каждое утро. Может, больше. Еды у нас нет, черт ее дери, никакой, кроме этого проклятого кукурузного хлеба. И его-то на день положен кусок размером в три пальца. Как перед Господом, ни один зачатый женщиной на таком не выживет. Проходят недели, и мы молимся, чтобы мистер Линкольн нас обменял. Так делали раньше. Но лейтенант Спрейг со смаком докладывает нам, что мистер Линкольн сказал: ему ходячие скелеты без надобности. Это он про нас. Не хочет мистер Линкольн менять пленных мятежников, разжиревших от северной кормежки, на скелетов в синих мундирах. Вы ему больше ни к чему, говорит Гомер Спрейг. И снова хохочет. Мы для него такой источник веселья. Неиссякаемый, как река. Идут недели, а мы лежим. Нет смысла расхаживать – разве только до сортира дотащиться и назад. Сортир воняет так, что вам и не снилось. Его никогда не выгребают. Я клянусь, по нему можно изучать длинную ужасную историю кукурузного хлеба. Ночью уже сильно ниже нуля. Мы спим сгрудившись, что твой клубок слизней. С краю спит каждый из нас по очереди. Ночью, если холод охватит сердце, можно умереть. Многие и умирают. И их оттаскивают в яму. Через полгода мы становимся безразличней. Мы пытаемся жить, но где-то в глубине таится желание умереть. Красавчик Джон Коул, Красавчик Джон Коул. Дэн Фицджеральд превратился в мешок костей. Джон тоже. И я. Чудовищно, как может исхудать человек – и все еще дышать. В южном углу лагеря в отдельной палатке держат арестованных южан. Их выводят, судят и расстреливают. Своих расстреливают, так что у нас и вовсе шансов нет. Мистер Линкольн, пожалуйста, пришлите нам весточку. Мистер Линкольн, мы сражались за вас. Не бросайте нас тут. Лейтенант Спрейг, должно быть, дьяволово семя – он все хохочет и хохочет. Может, он потому хохочет, что иначе начнет терзать на себе волосы и сойдет с ума. Наверно, так. Охранникам в лагере самим почти нечего есть, так что одни скелеты охраняют других. Они не специально урезают наш паек – у них у самих еды нет. А иные охранники ходят босиком, я сам видел, клянусь. Что это за безумная война? Что за мир мы строим? Мы не знаем. Наверно, что бы это ни был за мир, он кончается. Мы подошли к концу света, вот он. Точно как в Библии, черт бы ее драл, говорит Джон Коул. Зачем это мы тут лежим, за высоким забором, зачем нас сторожит охрана, и зачем этот лагерь среди лесов, и зачем псы зимы гложут нам руки и ноги? Для чего, ради всего святого? Джон Коул – чисто из духа противоречия – заботится о Карфагене Дейли. Он не заступается за него и не нападает на него – но делит с ним свой хлебный паек, потому как охрана не дает Карфагену ни единого кусочка. Ни крошки. Джон Коул отдает по-братски половину от ничего. Отрывает половину своего кукурузного хлеба и тайком сует Карфагену. Я смотрю на это, день за днем, три-четыре месяца. Надо сказать, это диво, как могут торчать кости у живого человека. Я вижу его тазовые кости и кости в ногах, где они выпирают у коленок. Руки – как оструганные ветки сухого дерева. Долгие часы мы лежим рядом, и Джон Коул кладет руку мне на голову и держит. Джон Коул, мой любимый.