Глава десятая

Дальше мой рассказ перескакивает года на два. Единственное, что за это время случается из общего течения жизни, – одна из индейских малявок привязывается ко мне, и, по мере того как она учится английскому у миссис Нил, я узнаю разные подробности из ее жизни. Свою историю, какую можно было бы изложить на своем языке, она, надо полагать, помаленьку запамятовывает, потому как все ее разговоры – только про миссис Нил и про дела внутри форта. Я так понял, что она двоюродная сестра покойной Виноны. Я, хоть убей, не могу выговорить ее индейское имя, притом что, кроме него, от меня ничего не требуется, поэтому извиняюсь перед девочкой и спрашиваю, нельзя ли мне звать ее Виноной. Она вроде бы не возражает. У ее старого народа в обычае разные нарекания имен, поэтому, может, ей кажется в порядке вещей, что я даю ей новое имя. Старлинг Карлтон злится и говорит, что нечего заводить дружбу с крысами, – так и сказал. При этом он весь дрожал, и подбородки его вибрировали, словно грудка певчей птицы. Он говорит, что ирландцы и так не подарок, а африканцев, по его мнению, можно всех разом скормить свиньям, но индейцы – хуже всех, и это верно, как в учебнике. Я не могу понять, всерьез он или нет, потому что, когда он все это говорит, его лицо неподвижно. Джон Коул считает, что у Старлинга Карлтона не все ладно в голове. Скорей всего, он кончит в Олд-Блокли. Это известный приют для душевнобольных. Я говорю, что Виноне всего восемь лет и она никакая не крыса. Ничуточки. Старлинг Карлтон распространялся об этом еще с полгода, а потом заткнулся.

Но вот у красавчика Джона Коула не все ладно в теле. И майор решил, что Джон Коул не может завербоваться на новый срок: когда его нынешний контракт выйдет, ему надо будет увольняться со службы. Поскольку мы с Джоном Коулом записывались вместе и на одинаковый срок, стало быть, я смогу уйти вместе с ним. «Отряд из двух солдат», – зовет нас майор и улыбается по-доброму. Мы получим свое жалованье плюс немного денег для проезда на восток, и нам оставят шляпы, штаны, рубахи и подштанники. Майор говорит, что лучше всего нам сейчас уйти, а если от болезни найдется лекарство, тогда вернуться. Он сказал, что мы отличные драгуны и место наше в армии. Но он не может держать на довольствии человека, что все время болеет, это перечит и уставу, и здравому смыслу.

Все время, пока майор это говорит, Джон Коул смотрит на него с таким лицом, как будто уже умер. Я думаю, Джону Коулу просто невмоготу вдруг представить себе жизнь без армии. Он говорит, его как будто изгоняют из рая. Не найти больше такого отличного места нигде, от Дана до Вирсавии. Майор говорит, что знает и что с болью приносит нам эту весть. Полковник очень высокого мнения о Джоне Коуле, особенно по опыту стычек, в которых он дрался.

Я иду к миссис Нил и прошу выдать нам Винону в ученицы служанки. Миссис Нил говорит, что Винона к этому готова. Девочки поступают в услужение как раз лет девяти, а Винона умеет хорошо говорить и уже почти совсем хорошо читает. И считает тоже. «Я научила ее всякой простой готовке – всему, что сама умею. Она отлично готовит на водяной бане. Вы ведь любите белый соус?» – говорит миссис Нил. Мы беседуем у нее в темной парадной гостиной. Миссис Нил хорошо меня знает, но все-таки строжит и задает трудный вопрос. Думаю, она единственная женщина во всем божьем свете, которая способна спросить такое. И это кое-что говорит о ней. «Я не успокоюсь, пока не спрошу. Мужчины думают, что могут взять индейскую девушку для своего удовольствия, и я не собираюсь подобное терпеть, поэтому пообещайте мне честно, рядовой Макналти, что вы берете эту девушку только для того, чтобы она у вас работала прислугой». Я отвечаю: «Как весь мир перед нами, можете положиться на мое слово. Я буду беречь ее, что собственное дитя». – «А отчего вы так уверены?» – спрашивает она. «Ну просто уверен», – говорю я. «Ну смотрите, если я что иное услышу, пошлю солдат, и они вас накажут». И я снова чувствую, как от нее исходит странный яростный жар, словно у нее под корсетом печка с дровами.

Когда мы добираемся до Миссури, Джона Коула нагоняет письмо – его отец умер. Но Джон Коул не знает, что с этим делать, – не на что заявлять права, нет ни фермы, ничего. Наверно, он просто подумал, что отец умер и все на этом. Он говорит, что, конечно, хотел бы повидать отца перед смертью, и удивлен, что отец умер в Пенсильвании, и не возьмет в толк, кто написал письмо, а оно не подписано. Он не видался с отцом уже лет десять, и распрощались они не так чтоб по-хорошему. А как же твоя мать, спрашиваю я Джона Коула, удивляясь, что не спросил раньше. Я и не помню, чтоб у меня была мать, отвечает Джон Коул, но я вижу, что он хотел бы ее помнить. Сколько лет было отцу, спрашиваю я. Не знаю, говорит он. Мне двадцать пять или около того. Ему, может, было сорок пять – пятьдесят.

Деньги-то у нас есть, так что мы снимаем дом в Лемэе, у реки, в нескольких милях за околицей Сент-Луиса. Интересно заметить, что Джон Коул совершенно здоров и скачет как заяц, – он думает, что, может, это от мерзкой воды в Ларами ему было худо. Джон Коул говорит, что обдумывает план. Он пишет нашему старому другу славных дэггсвилльских времен, мистеру Нуну. Письмо кружит по стране, совсем как то, что сообщало о смерти отца, и Джон Коул получает ответ только через месяц с гаком. Мистер Нун верно сдержал обещание и писал каждому из нас в день именин, и потому мы знаем, что он уехал из Дэггсвилля, когда там стало слишком цивильно. Но мы запамятовали, хоть убей, куда он перебрался. Оказалось, у него теперь новое заведение в Гранд-Рапидс – театр с минстрел-шоу, где, может быть, найдется работа и для Томаса Макналти, если его красота не пострадала в боях. В эту ночь мы лежим, грудью к груди, у себя в койке, Винона мурлыкает во сне в соседней комнате, и мы чувствуем, как в наши кости проникает тяга к еще незнаемому будущему.

– Я бы сказал, твоя красота никуда не делась, – заявляет Джон Коул, разглядывая меня в полутьме. – По-моему, ты ничего так.

– Думаешь? – говорю я.

– Мне, во всяком случае, нравится. – И он целует меня.

Нам обоим еще в новинку жить в доме, а не слоняться по казарме, как привидения. Виноне все равно, что двое мужчин спят в одной кровати, – такое можно увидеть на любом постоялом дворе или в пансионе, когда коек не хватает. Да для Виноны и кровать-то диковинка – в Ларами она спала на полу. Теперь у нее своя кроватка. Она и города сроду не видала, а теперь любит прогуляться с нами до реки и поехать на пароме в лавку за припасами. Винона умеет готовить простое, как нам было обещано, и говорит очень хорошо, и я уж не знаю почему, но встречные, что погрубей, не часто к ней цепляются с оскорблениями. Может, по нам видно, что мы за это вломим. А мы точно вломим. В Джоне Коуле росту шесть футов три дюйма, так что его не каждый рискнет задирать. Я-то ростом мал, но иногда короткий кинжал лучше всего. Я всегда ношу свой кольт на виду, на брючном ремне. Наверно, Виноне скучновато и нечем заняться; я купил ей три платья, когда мы проезжали через Сент-Луис, так что теперь у нее целый гардероб. Из этих платьев мне больше всего нравится розовое, с оборками. Продавщицы в магазине собрали ей комплект нижнего белья – я не видел, потому что мне велели отвернуться. Еще мы ей купили обувку и всякое такое. Рядом живет прачка-негритянка, она берет у нас стирку каждую неделю. И даже крахмалит. Она говорит, что негритянский молитвенный дом в Сент-Луисе раньше постоянно сгорал, но в последнее время пожаров не было. Мы красиво подстригли прямые черные волосы Виноны и купили ей гребни и расческу, так что теперь она все время причесывается перед зеркалом на подставке. Винона. Фамилии у нее нет, во всяком случае такой, чтобы можно было выговорить, и мы спрашиваем, хочет ли она зваться Коул или Макналти, и она отвечает, что «Коул» звучит лучше, – может, так оно и есть.

Поэтому когда мы идем покупать билеты на поезд, на новую ветку до Гранд-Рапидс, то записываем ее Виноной Коул. Это кажется нам так же естественно, как плевать в плевательницу.

Мы едем в Гранд-Рапидс через Каламазу и останавливаемся на ночь в отеле Суита, а наутро старый друг Титус Нун приходит нас повидать. Все время, пока мы ехали в поезде – шипящем, пыхтящем, скрежещущем, – Винона сидела прямая и бессонная, словно во чреве демона, в ожидании смерти. Ее нисколько не занимали картины-карты красот и ужасов Америки, что разворачивались и сворачивались за окном. Древние озера, подобные морям, древние леса, темные, как детские страхи, и внезапные города – одна спесь и грязь. Мистер Нун, оказалось, совсем не постарел. Он щеголеват, что твоя макрель. Черная шуба лоснится странностью – она из меха черных медведей. Галстук, синий, как сойка, тоже блещет птичьей жизнью. Запонки выловлены из австралийских рек, по его словам – темные изумруды, как выковырянные глаза. Цирюльник побрил его лицо так, что вышли сплошные прямые линии, черные заплатки бакенбард, незапятнанность. Кожа вся – следы былых улыбок. Похоже, Титус Нун – мужчина в расцвете лет. Джон Коул смотрит на него, на меня и смеется – с восторгом и облегчением. Мистер Нун глазеет на нас и хлопает в ладоши, обтянутые перчатками, – как шулер, играющий с лохами в три карты, но он не шулер, и он тоже смеется. Наверно, тут мы вспоминаем, что он сделал для нас в Дэггсвилле, а он, может, вспоминает, что мы его ни разу не подвели. На таких вещах строятся деловые отношения. Винона, хоть и измучена длинным путешествием, окончившимся лишь вчера, присоединяется к нашему смеху. Не совру, смех у нее – что ручеек на летнем лугу. Только войдя к нам в номер, мистер Нун поклонился ей, взял ее руку, нежно потряс и спросил, как она поживает. Я поживаю хорошо, отвечала она с безупречным бостонским выговором, перенятым у миссис Нил. Просто миг, но он кое-что да значил. У меня прямо сердце встрепенулось. Очень редко случается то, отчего сердце встрепенется, и эти случаи нужно сохранять в памяти, чтобы потом найти, а не потерять. Это дочь Джона, говорю я, особо не думая. Я до тех пор не думал об этом именно такими словами, насколько помню. Джон Коул ничего поперек не сказал. Только просиял. Ну, говорит Титус Нун, я так думаю, матушка ее была красавицей. И он склоняет голову, выражая скорбь о вероятной кончине этой самой матушки, и не собирается ни о чем спрашивать, если мы сами не скажем. И мы на этом закрываем тему, словно на последней ноте баллады.

Маленькая горничная, черная, как точило, приносит чай и виски. Мы, словно создание с одной головой и восемью глазами, устремляем взгляд на поднос с чайником и чашками и снова хохочем. Бог знает почему. Может, нам просто в голову ударило. Мистер Нун говорит, что у него заведение на полном ходу, театр на Грэб-Корнерс. Лучшее минстрел-шоу от Тимбукту до Каламазу. Все актеры без затей, кроме одного, звезды первой величины, – его зовут Соджорнер Ратолл, и он играет все женские роли. Гений, животики надорвешь. Пиздюк первосортный, извиняюсь за мой французский. А вы, мальчики, что собираетесь делать в городе? Ну, говорит Джон Коул чуть застенчиво, мы приехали с вами поговорить. Ну конечно, ребята, ну конечно, отвечает Нун. Видите ли, говорит Джон Коул, мне о прошлом годе пришла в голову эта мысль. Мы были в индейском лагере у форта Ларами, и там были эти воины сиу – они одевались женщинами, и выходило очень странно, иные из них были весьма хороши собой, так что аж коленки подгибались. И я все это время думал, что, раз Томас у нас больше не девочка, можно одеть его в женское платье и посмотреть, что выйдет. Я просто подумал, ну понимаете, может, это подействует на зрителей, как на меня тогда, в прериях. Ну что ж, говорит Титус, а он сможет гримироваться, как положено в минстрел-шоу, и играть женские роли? Еще и как, отвечает Джон Коул, и я все лелеял эту мысль, как проповедник – видение свыше: Томас – в платье, и манеры этакие деликатные, как у дамы, только еще деликатней, туалет в полном порядке, и выйдет просто красота, ведь он у нас красавец, Томас-то. Мы посмеялись, и он продолжил: ну вот, я подумал, что мы можем попробовать и здесь, у вас в театре, потому как вы знаете нас и знаете, что мы не какие-нибудь бездельники. И что же он будет делать – петь, танцевать или что, спрашивает мистер Нун, подавшись вперед, с живым интересом. Будь у него на голове усики, как у большого пустынного муравья, они бы сейчас шевелились как бешеные. Я вот что подумал, говорит Джон Коул. Может, его можно выпускать на сцену в маленьких пьесках, или он может выходить как красивый молодой человек, скрываться за ширмой, в это время кто-нибудь еще поет и танцует, а он потом выходит в виде сногсшибательной красавицы. И посмотрим, что скажут зрители. А может быть, это красавица в будуаре, шнурует корсет, и я вхожу как ее любовник, и мы беседуем, потом поём… ну, я не умею петь, так что… в общем, вы поняли. Ну хорошо, а юная дама чем будет заниматься, спрашивает Нун, кивая на Винону. Не знаю, отвечает Джон Коул. Я не думал и ее туда вставить. Может, детские роли, подсказывает Титус Нун. Она поёт? Ты поёшь, спрашивает Джон Коул, понятия не имея. Да, я умею петь, отвечает Винона. А что ты можешь спеть? «Розалия, цветок душистых прерий», – отвечает она, меня научила миссис Нил. Это про умершую девочку, говорит Титус Нун, одобрительно кивая. Мы можем начернить Виноне лицо, она будет играть горничную и петь эту чертову «Розалию». Зрители придут в восторг. А тем временем Томас в платье и ты в роли возлюбленного, и вы будете расхаживать по сцене, Томас весь в виде утонченной дамы, прелестен, как ты сказал, ну что ж, ну что ж, я думаю, это может иметь успех. Если зрителям понравится, я буду платить вам двадцать пять долларов в неделю на троих. Подходит? Подходит просто как галоша по ноге, отвечает Джон Коул. Ну что ж, говорит Титус, у меня большие надежды. Я отлично помню, как обожали старатели вас двоих, когда вы были девушками. Давайте за это выпьем, черт побери. И мы так и сделали – выпили за это.

Мистер Нун говорит, что в Гранд-Рапидс старатели тоже есть, только они не золото ищут, а разрабатывают жилы гипса вдоль реки. В старателях есть что-то такое, из них выходят отличные зрители. Во всяком случае, мы на это надеемся. С поклоном и взмахом фетровой шляпы Титус Нун удаляется. Назавтра мы – Джон Коул, я и Винона – выходим в город и тратим все свои сбережения на сценические костюмы. Джон Коул говорит, надо купить лучшее, на что у нас хватит денег. Мы должны одеваться шикарно. Мы ведь не в балагане играть будем. Он хочет, чтобы я был одет роскошно, как самая знатная аристократка. Ну хорошо. Нам предстоит нелегкая задача – купить все нужное в дамской галантерее, – но продавщицы оказываются очень любезны. Мы говорим, что будем играть в минстрел-шоу, и они решают, что это просто шик, так что история у нас подходящая, можно рассказывать.

В Гранд-Рапидс уже наступает вечер, когда мы плетемся обратно в суитовский отель. Мы устали, как индейские воины. В тавернах и харчевнях зажигаются огни, тротуары пружинят и щелкают у нас под сапогами, продавщицы закрывают витрины ставнями, и холодный ночной воздух заполняет улицы. У нас нет денег даже на извозчика, и мы тащимся на своих двоих и тащим покупки. Мешки словно свинцом набиты – столько всего нужно благородной даме. Красота не дается легко, а мы поставили на свой театральный номер все, что у нас было. Если дело у нас не выгорит, придется срочно искать работу. Господь сотворил целый мир за семь дней, говорит Джон Коул. У нас все получится, говорю я.

Мы возвращаемся к себе в номер, зажигаем керосиновую лампу и стягиваем сапоги. Мы не смеем послать Винону за едой, так что придется ложиться на голодный желудок. Винона готовит постели и устраивается на диванчике, приставленном к изножью нашей кровати. Сегодня мы будем непорочны, как обычные попутчики. Скоро ее маленькую аккуратную фигурку обволакивает сон, грудь поднимается и опускается в тихом дыхании, так что через кровать словно пробегает бурный ручеек. Мы лежим в темноте бок о бок, и левая рука Джона Коула просовывается под простыней и сжимает мою правую руку. Мы слушаем вопли ночных гуляк под окнами и конский топот на дорогах. И держимся за руки, как влюбленные, которые только что встретились. Или как воображаемые влюбленные в неведомой стране, где им можно не прятать свою любовь.