99. Плюс один

Израильский фургон тихо урчал двигателем на улице у входа в бомбоубежище.

Они сидели в пассажирском отсеке. Ева съёжилась под мужской курткой, наброшенной на плечи. Несмотря на вялые возражения компаньонов, Одинцов снял сухую одежду с израильтян, которых расстрелял Псурцев: промокшей троице надо было переодеться.

Мунин выпросил-таки оружие у Одинцова и с грозным лицом упирал в бок Салтаханова трофейный «стечкин». Ни Мунин, ни Салтаханов не знали, что патроны из обоймы Одинцов на всякий случай вытащил.

В багажнике «лендровера» генерал очень кстати оставил большую армейскую аптечку. Одинцов в ней порылся; принял нужные таблетки, чтобы скорее очухаться, и выдал Мунину с Евой. Пара шприцев с антидотом, найденных у Псурцева, израильтян спасти уже не могли, зато пригодились Салтаханову: он хватанул остатков газа, когда с него сорвали маску.

Печка жарила вовсю, но свежий воздух для отравленных сейчас был важнее тепла. Одинцов опустил стёкла, высунул нос наружу, несколько раз глубоко вдохнул и обратился к Салтаханову:

– Так с какого перепугу ты генерала завалил, а?

– Ствол вообще-то можно убрать, – покосившись на Мунина, проворчал Салтаханов…

…и поделился некоторыми соображениями, которые помог сформулировать противопожарный душ.

За всё время, пока Салтаханов контролировал связь, Псурцев ни разу ни с кем не совещался и все решения принимал самостоятельно. В том числе – насчёт поездки в бомбоубежище. То есть товарищ Третий не согласовал операцию ни с товарищем Вторым, ни с товарищем Первым. На захват Ковчега он решился по собственной инициативе.

Про то, что Псурцев на пару с Салтахановым штурмовал убежище, провёл газовую атаку, уничтожил полтора десятка человек и ненадолго захватил-таки Ковчег Завета, никто не знает. О прежних действиях генерала тоже никому не известно: по его приказу вчера ликвидировали Арцишева, посвящённого в детали операции; записей было велено не делать, и академиков Псурцев использовал втёмную – так же, как Салтаханова.

Генерал оттёр от Ковчега президента Интерпола и заключил какой-то договор с Вейнтраубом, у которого своих ассистентов хватает. Слишком осведомлённый офицер генералу с миллиардером ни к чему. Псурцев уже подставил Салтаханова с убийством учёных и наверняка собирался списать на него другие трупы, сколько бы их ни было. А значит, жить Салтаханову оставалось до тех пор, пока Ковчег не попадёт генералу в руки…

– Бедняга! Тебя, оказывается, жалеть надо, – съязвил Одинцов.

– Не надо. Но академики меня будут искать так же, как и вас, – Салтаханов снова покосился на грозного Мунина. – Понятно же, что я теперь с вами, а не с ними.

– Ничего не понятно, – возразил Одинцов. – С нами ты случайно, а с ними всю дорогу. Скажешь, что труп генерала – это моих рук дело, и они тебе поверят, ты же герой! Ещё чуть-чуть, и меня бы прикончил.

– Он спасал себе жизнь от тебя, – вмешалась Ева. – А сначала спасал нас.

– Он оба раза себя спасал. И в генерала пальнул, когда тот собирался его пристрелить.

– Нет. Сначала мозг делает решение, потом человек его понимает. Мозг работает раньше на тридцать секунд. Это очень много. Салтаханов давно хотел стрелять, просто не сразу знал.

Одинцов сердито уставился на Еву, а Мунин заговорил, по-прежнему упирая пистолет в Салтаханова:

– Может, он просто подумал хорошенько? Прусский король Фридрих говорил, что если бы солдаты начали думать, ни один не остался бы в строю. Вот и Салтаханов тоже…

– Слышь, ты! – возмутился Салтаханов и тут же получил тычок стволом в рёбра.

Ева подхватила мысль историка.

– Я не знаю про Фридриха, я знаю про Айнстайна. Если метод привёл к проблеме, надо менять метод. Проблему не решить иначе. Надо думать по-новому, а ты думаешь, как раньше. Это неправильно.

– Эйнштейн был мужик башковитый, крыть нечем, – криво усмехнулся Одинцов. – Сговорились тут все, да?

– Ко мне на днях дед приезжал, – выпалил Салтаханов: генералу он об этом не докладывал, чтобы не подставлять старика и самому не объясняться насчёт контактов с Моссадом. – Его этот из дому вытащил… Владимир. И про Ковчег ему рассказал.

Одинцов смотрел исподлобья.

– Зачем?

– Наверное, ко мне хотел подобраться. Думал, что я никого слушать не буду, а деда буду. Нас так воспитывают. Дед у меня фронтовик, между прочим, Герой Советского Союза. Я послушал, – Салтаханов опять зыркнул на Мунина. – Пусть он уберёт пистолет!

– Убери, – велел историку Одинцов, который вернул себе два ПСС и добавил к ним Glock, отнятый у Салтаханова. – Я присмотрю.

Мунин с неохотой выполнил команду, и Салтаханов, как на духу, выложил троице дедовы слова, мучившие его последние дни. Рассказал про нохчи – потомков Ноя. И про кодекс чести настоящего чеченца. И про странные отношения с евреями. И про ислам, принятый напрямую от пророка Мохаммеда…

…и про то, что Ковчег нельзя отдавать в одни руки, чтобы не начались манипуляции и международный шантаж. Общую святыню надо вернуть человечеству. Одновременно – всем. К тому же только так Одинцов и компаньоны смогут покончить со своими проблемами: если отдать Ковчег кому-то одному – остальные будут, мягко говоря, недовольны. С печальными последствиями для троицы и Салтаханова в придачу.

– Ежу понятно, – сказал Одинцов. – Отдаём всему человечеству, не вопрос. А не подскажешь случайно, как?

Салтаханов промолчал.

– Надо в интернете распространить информацию, – подал голос Мунин. – В социальных сетях народ моментально реагирует. Любая новость за минуту разлетается. Опубликуем фотографии Ковчега, отправим на телеканалы…

– …соберём тучу лайков и будем ждать санитаров из дурдома, – закончил Одинцов. – Только академики раньше приедут. И новость протухнет через полчаса. У сетевого народа мысли в голове долго не живут… Ева, а что говорит наш друг Паррондо? Кого и кем теперь уравновешивать?

Ева пожала плечами и поправила сползавшую куртку.

– Владимира нет, – сказала она, – есть Вейнтрауб и академики. Но у них нет генерала.

– Стоп! – Одинцов с прищуром глянул на Салтаханова. – Ты хвалился, что Псурцев последние двое суток только через тебя приказы отдавал. Так?

– Так, – Салтаханов поправил гарнитуру в распухшем ухе.

– И они вдвоём с Вейнтраубом отодвинули от Ковчега президентшу, – задумчиво продолжал Одинцов. – Значит, её можно придвинуть обратно, если… Как по-твоему, Салтаханов, если ты ещё за генерала покомандуешь, сколько мы продержимся?

За полночь по петербургскому времени Жюстина де Габриак не спешила возвращаться в отель. Организаторы ассамблеи Интерпола нашли, чем порадовать гостей со всего света. Для гулянки в честь окончания форума целиком перекрыли улицу Рубинштейна – от Невского проспекта до Пяти углов. Начальник российского бюро с гордостью сообщил зарубежным коллегам:

– Здесь всего пятьсот метров, на которых к вашим услугам около шестидесяти баров и ресторанов. Такой плотности нет больше нигде в России!

И добавил:

– А может, и в мире.

Достижение показалось Жюстине сомнительным, но жалеть о поездке ей не пришлось. Для руководства Интерпола и полусотни VIP торжественный ужин устроили в шикарном ресторане. Золотые стены, чёрная мебель, алые кресла – помпезный антураж напомнил Жюстине её любимый Tsé Fung в Женеве. Кухня тоже вполне могла претендовать на звезду «Мишлен», как у швейцарцев. Китайский шеф-повар побаловал экзотическим супом из манго с сорбетом, а сомелье-француз долго перечислял Жюстине коллекционные сокровища из винной карты объёмом под стать Энциклопедии Дидро.

По улице кочевали полторы тысячи участников и гостей ассамблеи, перемешанные с журналистами и светскими пронырами, которые оказываются на любом закрытом мероприятии в любой стране. Толпа бурлила; никто подолгу не задерживался на одном месте, переходя из бара в бар и увлечённо дегустируя напитки.

Спутники Жюстины после сытного ужина осоловели, Вейнтрауб скоро уехал, как и большинство VIP, а она решила прогуляться по улице среди снующих туда-сюда разгорячённых полицейских. Когда ещё и где ещё доведётся так провести время? Ассамблея официально закончилась; назначенные на завтра встречи были формальными.

В сопровождении свиты Жюстина обошла с полдюжины баров, выслушала комплименты на разных языках, в ответ наговорила коллегам добрых слов, пригубила несколько бокалов вина… Она уже думала прощаться с гостеприимными хозяевами, когда перед ней появилась высокая красивая негритянка, одетая почему-то в мужскую куртку с дырками на груди.

– Можно сделать с вами селфи? – по-английски спросила гостья, показывая смартфон. – Меня зовут Ева. Обо мне мог рассказывать мсье Книжник.

Ева обворожительно улыбалась, но синие глазищи глядели настороженно.

– Да, – одними губами ответила Жюстина.

У неё перехватило дыхание, ведь Книжник неожиданно пропал: связи с ним не было третий день, и понятно, кто такая эта Ева…

…которая приобняла Жюстину и щёлкнула камерой.

– Посмотрите, пожалуйста.

Жюстина взяла протянутый смартфон. На экране она увидела фотографию Ковчега, а следом – ещё и ещё, в разных ракурсах, ближе, дальше… Владимир очень постарался напоследок.

– Когда вы это снимали? – тихо спросила Жюстина.

Две женщины, которые увлеклись обсуждением селфи, не вызывали подозрений у окружающих.

– Только что, – так же тихо ответила Ева. – Теперь судьба Ковчега зависит от вас. Уезжайте в отель. Ровно через час я буду ждать вас у выхода. Одну, без охраны и без электроники.

Ева забрала смартфон и пошла к дверям. Жюстина как ни в чём не бывало вернулась к прерванной беседе, но в голове вихрем крутились вопросы, вопросы, вопросы… Откуда среди тех, кто ищет Ковчег в России, взялась иностранка? Как она проникла сюда через кордоны полиции и ФСО, которые перекрыли улицу и не пускали посторонних? Книжник упоминал о нескольких искателях, а всего их сколько? Что заставило обратиться к ней напрямую? Почему они действуют в обход Вейнтрауба? Не сумели договориться или есть другая причина? Где русский генерал? Как это понимать – от неё теперь зависит судьба Ковчега? И почему на снимках он такого странного цвета?

Время было рассчитано точно. Пятнадцать минут в баре на то, чтобы не уходить поспешно. Пять минут, чтобы уже на улице проститься с подгулявшими хозяевами мероприятия, которые никак не хотели отпускать Жюстину, и сесть в машину. Пять минут, чтобы доехать до гранд-отеля «Европа». Пятнадцать минут в холле на уточнение завтрашней программы с коллегами и помощниками. Двадцать минут в номере, чтобы принять душ и переодеться. Всего час…

…в течение которого Жюстину терзали мучительные сомнения. Ещё недавно при виде Вейнтрауба, который договаривался с русским генералом, она утешала себя – мол, надо подождать, и Ковчег никуда не денется. Теперь он в самом деле плывёт в руки, но как?! Годы кабинетной работы отучили Жюстину от решительных действий, зато выработали привычку обдумывать и многократно взвешивать любой шаг. А тут ей предлагают авантюру, которая может одним махом перечеркнуть предыдущие заслуги и загубить всю жизнь.

Жюстина перебирала варианты. Что это, козни Вейнтрауба? Провокация в отместку за давнишние неприятности? Вряд ли. На кону стоит Ковчег Завета, и всё остальное побоку: Жюстина слишком хорошо знала, как действуют в таких случаях старик и ему подобные. Может, это ухищрения русского генерала? Допустим, он спешно пытается перетянуть её на свою сторону, чтобы противостоять недавнему партнёру-миллиардеру в борьбе за Ковчег. Это возможно: слугам закона проще договориться друг с другом. Но зачем понадобилось подсылать Еву? Встреча генерала с Жюстиной на ассамблее, в ресторане, в баре, в отеле и где угодно ни у кого не вызвала бы подозрений. Зачем эти игры в таинственность?

Жестокая схватка между президентом Интерпола, следователем де Габриак и студенткой Жюстиной растянулась на час.

Президент Интерпола требовала не поддаваться на провокацию, не вступать в сомнительные сделки и выждать до утра, чтобы соответствовать своему положению, через начальника российского бюро найти генерала и тогда уже сориентироваться: как и что делать.

Следователь де Габриак, много лет назад не боявшаяся наёмных убийц, была готова вспомнить навыки оперативной работы, использовать коллег и выступить в роли приманки, чтобы проследить за Евой до места, где сейчас находился Ковчег Завета.

Восторженная студентка трепетала при одной мысли о прикосновении к древней реликвии и была готова на всё, чтобы проникнуть в тайну Ковчега.

Две недели назад в такой же внутренней схватке решение об альянсе с Вейнтраубом приняли президент и следователь. Позже следователь и студентка одолели президента и окунулись в хитросплетения поисков с помощью Книжника. Теперь победила студентка, готовая отдать славу следователя, карьеру президента и вообще всё, что угодно, за Ковчег – или хотя бы за возможность к нему прикоснуться.

– Я сошла с ума, – сказала себе Жюстина перед зеркалом.

После душа она не стала заново наносить на лицо косметику, переоделась в неброский брючный костюм и тёмное дорожное пальто с капюшоном, убрала волосы под косынку и, не сказав никому ни слова, ровно через час после встречи с Евой спустилась в безлюдный холл отеля. Большие очки в роговой оправе, которыми она лишь изредка пользовалась на людях, окончательно уничтожили сходство Жюстины с яркой властной женщиной, недавно прибывшей сюда в сопровождении свиты.

Швейцар распахнул перед ней дверь на улицу.

– Такси? – предложил он.

Жюстина отказалась и вышла из отеля на пустынную Михайловскую улицу. В сотне метров по левую руку темнел сквер перед Русским музеем; в сотне метров по правую сиял огнями Невский проспект. Евы не было видно, и Жюстина медленно двинулась направо.

Мужчина в наглухо застёгнутом светлом пальто, который вынырнул из-за машин, припаркованных вдоль улицы, вскоре обогнал её – и на ходу, не поворачиваясь, сказал по-английски с сильным русским акцентом:

– Я друг Евы. Идите за мной.

Жюстина узнала в нём офицера, которого ей представили в Михайловском замке. Того, кто нашёл похитителя Ковчега. А теперь, значит, и сам Ковчег… Жюстина не стала ускорять шаг, но и не отставала.

Почти возле Невского проспекта с офицером поравнялся «лендровер», подруливший к тротуару. Мужчина распахнул заднюю дверь, потом открыл переднюю и сел рядом с водителем. Жюстина подошла к машине и на заднем сиденье увидела Еву, из-за плеча которой близоруко щурился незнакомый юноша. Ева сделала приглашающий жест. Жюстина села рядом с ней, захлопнула дверь, и машина тронулась.

– Могу я узнать, куда мы едем? – спросила Жюстина.

– В безопасное место, – ответила Ева.

«Лендровер» вывернул на Невский проспект и помчался вдоль Гостиного двора, а ещё через несколько поворотов Жюстина перестала ориентироваться: Петербурга она не знала. Ехали молча. Спустя минут десять водитель свернул в тёмный двор, остановил машину и по-английски сказал Жюстине:

– Будьте добры, выйдите на минуту.

Жюстина мысленно обругала себя за то, что согласилась на эту встречу. В самом деле, что за студенческая блажь на шестом десятке?! Ведь никто не мешал переговорить с коллегами и подстраховаться…

Одинцов, который был за водителя, ждал её перед капотом в свете фар и, когда Жюстина подошла, спросил:

– У вас есть мобильный телефон или другая электроника?

Она взялась за пуговицу пальто:

– Нет. Хотите проверить?

– Спасибо, – сказал Одинцов. – Это должна делать женщина, но Ева не умеет. Простите.

Жюстина оценила, как профессионально он провёл досмотр, – и похвалила себя за то, что надела брючный костюм. Для поисков радиомикрофона или маячка Одинцов использовал включённый мобильный телефон – елозил им по телу Жюстины, чтобы динамики среагировали на сигнал. «Способ остроумный, но ненадёжный, – подумала Жюстина. – Похоже, у них не было времени подготовиться».

Одинцов закончил досмотр; машина снова выехала на улицу и меньше чем через полчаса сумбурной езды по городу свернула ещё в какой-то двор, где вышли все. Через железную дверь компания гуськом прошагала по тёмному переходу с лестницей – и оказалась в пустом ресторане.

Здесь тоже почти не было света: Жюстина заметила только, что ресторан оформлен в восточном стиле, а Ева узнала место, куда её привезли после побега из торгового центра. В отдельный кабинет ночных гостей проводил немолодой человек со смуглым красивым лицом и седыми усами щёточкой – Одинцов при встрече назвал его Суратбеком.

Спутники Жюстины стянули с себя верхнюю одежду. Ещё раньше она обратила внимание на дырки в куртках. Теперь все четверо стояли перед ней – мокрые и грязные. Особенно плачевно выглядел костюм офицера; остальные были в свитерах и джинсах. Жюстина попыталась представить, где это их так угораздило, а смышлёный Суратбек скомандовал:

– Раздевайтесь. Не надо здесь пачкать. Я дам пледы.

Жюстине пришлось подождать. Когда компания, закутанная в пледы, расселась на мягких диванах вокруг стола, Суратбек собрал мокрую одежду в охапку.

– Пусть пока сохнет, – сказал он. – Что будете кушать? У меня кухня уже не работает.

– Нам только червячка заморить, что-нибудь совсем лёгкое, – попросил Одинцов. – Яблоки давай. Мёд, корицу, имбирь, свёклу, если есть… И чаю. Много зелёного чаю. Ведро.

Таблетки таблетками, но ту отраву, которой Псурцев напичкал троицу, надо было срочно выгонять из организма. Суратбек не стал задавать ненужных вопросов и унёс одежду, а Одинцов обратился к Жюстине:

– Спасибо, что пришли. Давайте знакомиться… Ева, я буду говорить, а ты помогай, когда надо.

Он представил Жюстине каждого; со ссылкой на Книжника объяснил, кто есть кто, и перешёл к рассказу про поиски Ковчега. Одинцов не вдавался в подробности, уводившие от сути, и обрывал Мунина, который норовил вставить словечко. Историку не терпелось поделиться историческими фактами, яркими событиями и переживаниями на грани жизни и смерти… В разговоре с руководительницей международной полиции это было совсем ни к чему. Тем более Жюстина время от времени задавала каверзные вопросы, и приходилось держать ухо востро, чтобы не сболтнуть ей лишнего.

Давным-давно сокамерник-рецидивист наставлял Одинцова:

– С ментами лучше молчать. Раз меня приняли, я в несознанку. Они так-сяк, я молчу – дали три года. В другой раз вины большой за собой не чуял, стал правду рассказывать – посадили на шесть лет.

Одинцов утаил свои подвиги, зато при помощи Салтаханова и с переводом Евы рассказал в деталях про гибель Вараксы, заточение в бункере, убийство Книжника и Арцишева, двойную игру Вейнтрауба и коварство Псурцева. Участники троицы – теперь уже четвёрки – должны были выглядеть жертвами обстоятельств, а не удачливой бандой, чтобы Жюстина понимала, насколько опасной оказалась их миссия.

За разговором незаметно было съедено угощение от Суратбека и выпито в самом деле едва ли не ведро чаю. Наконец Одинцов подвёл итог:

– Мы догадались, что Ковчег Завета был разъят, и три части разными путями в разное время прибыли в Россию. Мы сумели вычислить, где они находятся, и собрали всё вместе.

– Я должна увидеть Ковчег, – сказала Жюстина. – Чтобы поверить в это и разговаривать дальше, я должна его увидеть. Прямо сейчас.

Она в нетерпении смотрела на Одинцова, и так же внимательно ловили каждое слово Мунин, Ева и Салтаханов: свой план Одинцов обрисовал им лишь в общих чертах.

– Показывать вам Ковчег пока рано, – спокойно сказал Одинцов. – Мы ещё не всё обсудили.

– Вряд ли у нас много времени, – раздражённо парировала Жюстина. – Я же вижу, как вы спешите! Вас ищут по всему городу и уничтожат, как только найдут, вы сами говорили.

– Не успеют. А времени вообще не существует… Правда, Ева?

Американке пришлось подтвердить:

– В некотором смысле – да, не существует.

– О'кей, – Жюстина подняла руки, словно сдаваясь, – я готова подождать. Но хотя бы скажите: вы уверены, что собрали все детали Ковчега?

То же самое каких-то пару часов назад у троицы выпытывал Псурцев. И вопрос был не праздный.

Споры про содержимое Ковчега не утихали больше двух тысяч лет. Кто-то считал, что в кованный золотом ящик положены только две скрижали, на которых Всевышний начертал заповеди. Кто-то был уверен, что там же находятся осколки первых скрижалей, которые Моисей разбил, увидев, как его народ поклоняется золотому тельцу. Кто-то утверждал, что Ковчег хранит посох Моисея, митру его брата Аарона и сосуд с манной небесной. Ещё упоминали два таинственных камня – Урим и Туммим: с их помощью израильские первосвященники получали откровение Всевышнего из сияния между крыльями херувимов на крышке Ковчега…

Мунин поспешил первым ответить на вопрос Жюстины.

– Мы обработали огромный массив данных, – заявил он. – Нам не удалось обнаружить упоминание о каких-либо дополнительных элементах Ковчега, кроме тех трёх, которые находятся в нашем распоряжении.

– Мы не знаем о существовании других элементов, – осторожно поправил Одинцов. – У нас есть ящик и два контейнера. Что в контейнерах, мы тоже не знаем. Может быть, там только скрижали, а может быть, что-то ещё.

– Мы считаем, что собирать Ковчег должны специалисты, имеющие определённую подготовку и уполномоченные мировым сообществом, – сказала Ева официальным тоном. – Мы готовы при необходимости в этом участвовать. Но в настоящее время информация, которой мы обладаем, не даёт возможности предполагать, каким именно образом должен быть собран Ковчег и какие детали для этого необходимы. Наконец, нам неизвестен принцип работы Ковчега и функции, которые технически он должен выполнять.

Теперь уже Салтаханов припомнил рассказ Мунина про часы Якова Брюса, сделанные для Петра Первого, которые при Екатерине Второй разобрали и не смогли запустить снова. Причём тогда было понятно, как эти часы внутри устроены и что показывают. Насчёт Ковчега понимания не было и нет – есть лишь домыслы и предположения…

– Мы ничего не гарантируем, – Одинцов поправил на плечах сползающий плед. – У нас была задача, мы её выполнили: нашли Ковчег и контейнеры. Остальное зависит от вас.

– Что именно?

Жюстину настораживало то, что её собеседники постоянно говорили «мы», и то, как легко эти русские вместе с американкой отходили в сторону после всего пережитого, чтобы отдать ей все лавры. Здесь явно таился какой-то подвох.

– Ковчег должен принадлежать мировому сообществу в целом, – сказала Ева. – Если он попадёт в руки одного человека, одной организации и даже одного государства, случится трагедия, последствия которой сложно себе представить. Тогда уж лучше снова спрятать Ковчег или вообще уничтожить. Наверняка вы это понимаете.

– Проблема в том, чтобы сообщить информацию о Ковчеге максимальному числу людей, – добавил Одинцов. – Нам нужна самая широкая аудитория на всех уровнях, но для этого нет ресурсов. Кроме того, нас никто не станет слушать. Вы – другое дело. Вас послушают.

«Всё равно слишком просто», – подумала Жюстина и сказала:

– Полностью с вами согласна. Я смогу сообщить о Ковчеге после того, как удостоверюсь в том, что вы действительно его нашли. Большинство моих коллег до сих пор остаются в Петербурге. Утром назначено совещание, в котором примут участие руководители полиции из трёх дюжин государств. Такой уровень вас устроит?

– Вы не поняли, – Одинцов покачал головой. – Нас не интересуют ни тридцать человек, ни триста. Не важно, кто они. Нам нужны три миллиарда. Все действия с Ковчегом должны быть абсолютно прозрачными и публичными. Это главное требование. Ваши коллеги могут выполнять функции международных наблюдателей при передаче Ковчега. Но одновременно за этим должны наблюдать представители всех религий и как можно большее число рядовых граждан. Ковчег не может появиться сначала для нескольких посвящённых, а потом для остальных. Он должен появиться сразу для всех. Как при Моисее. Нам нужна стопроцентная гарантия.

– Тогда я вас действительно не поняла, – честно призналась Жюстина. – Три миллиарда человек – это почти половина человечества. Вряд ли я смогу вам помочь.

– Сможете. Причём делать для этого почти ничего не придётся.

Одинцов откинулся на подушки дивана. В его исцарапанных руках Жюстина увидела странные чётки. Перебирая камни, Одинцов с помощью Евы стал излагать свой замысел – неожиданный и дикий. За окнами стояла мутная петербургская ночь, и скоро Жюстине стало казаться, что всё это происходит во сне. Она с усилием оторвала взгляд от чёток и спросила:

– Может быть, вы забыли, кто я? Вы обращаетесь к президенту Интерпола с предложением участвовать… в этом?!

– Мы обращаемся к вам именно как к президенту Интерпола, – подтвердил Одинцов. – Вы лучше других способны понять задачу, и лучше других подходите для её выполнения.

– А если я откажусь?

– Видимо, нам придётся использовать вас против вашей воли, а для этого захватить ОКСИОН.

– Простите… Что захватить?

Вместе с Жюстиной на Одинцова с недоумением посмотрели все. Пришлось объяснять, что ОКСИОН – это Общероссийская Комплексная Система Информирования Населения, специальное подразделение Министерства по чрезвычайным ситуациям. Система предназначена для публичной трансляции экстренных сообщений, но не только. Программно-аппаратные средства ОКСИОН позволяют подключаться к вещанию любых радиостанций и телеканалов, и в случае необходимости заменять их сигнал своей собственной передачей.

– Через ОКСИОН мы сможем выдать в эфир необходимую информацию хоть через все масс-медиа одновременно, – говорил Одинцов. – Естественно, речь о российском радио и телевидении, но иностранцы быстро подхватят и разнесут нашу передачу по своим каналам. Эта система сделана так, чтобы работать даже в условиях ядерной войны, когда отключится всё остальное. Её саму невозможно отключить в принципе. Быстро уничтожить тоже не получится. Стратегические объекты – это гордость России.

– В студии ОКСИОН мы сможем выступать достаточно долго, и сказать многое сможем, и показать, – говорил Одинцов. – Конечно, живыми нам оттуда не выйти. Вы тоже погибнете. Кроме того, штурм обязательно связан с человеческими жертвами. Посторонних в эфир просто так не пускают.

– У нас говорят: колхоз – дело добровольное, – с усмешкой закончил Одинцов. – Если вы откажетесь, у нас не будет необходимой стопроцентной уверенности в успехе, но будет стопроцентная уверенность в гибели всех присутствующих и ещё целой толпы народу. Вам решать.

В наступившей тишине слышались только щелчки чёток в руках Одинцова. Не одной Жюстине требовалось время, чтобы осмыслить сказанное – остальные тоже впервые узнали об альтернативном плане.

Мунин сжимал под столом рукоять «стечкина», с которым теперь не расставался. Бурлящий адреналином историк верил в военный гений Одинцова и в суворовскую максиму: воюют не числом, а умением. Тем более её совсем недавно подтвердил Псурцев – с Салтахановым на подхвате…

Салтаханов тоже помянул покойного генерала и подумал, что их компании штурм ОКСИОН, конечно, не под силу. Но есть ещё ронины Вараксы, готовые поквитаться за своего командира: эти встанут под ружьё по первому сигналу. Вдобавок Одинцов может рассчитывать на поддержку академиков, если их по-прежнему использовать втёмную и отдавать приказы от имени Псурцева…

После всего, что произошло за последние сутки, мысли о смерти у мужчин отодвинулись далеко на границу сознания, а Еву парализовал страх. Она сама только что говорила: можно спрятать или уничтожить Ковчег, если не удастся передать его людям. Но теперь язык словно прирос к пересохшей гортани. Ева залпом допила очередную чашку чаю, и всё равно не смогла произнести эти снова. Да и как теперь спрятать Ковчег? Как уничтожить?

Еву мутило, а в голове билась единственная мысль: их убьют.

Убьют в любом случае.