77. Чай с кубикири

– Я не сомневался, что это розыгрыш, – признался Книжник после того, как трое назвали свои имена, и Одинцов повторил, зачем они здесь.

– Старческое любопытство, – продолжал учёный. – Захотелось рассмотреть шутников поближе, у домофона никудышная камера. Вы избрали единственно правильный способ со мной увидеться. Я не стал бы разговаривать по телефону и на порог вас пустил только из-за Ковчега.

Ева и Мунин оценили сообразительность Одинцова, который нашёл к старику правильный подход.

– Прошу за мной! – сказал Книжник, пожужжал электромотором, ловко развернул кресло на месте и покатил по коридору.

Гости оставили куртки на вешалке в прихожей и двинулись следом. Старик усадил их в кабинете на резные стулья с высокими спинками, расположился напротив и велел монументальной женщине, вставшей в дверях:

– Будьте добры, всем чаю, и проследите, чтобы нам никто не мешал. Никто, слышите? Меня ни для кого нет!

– Я ждал, что вы придёте, – объявил учёный троице, когда женщина удалилась.

– Что значит – ждали? – удивился Мунин.

– Кто вас предупредил? – спросила Ева.

Книжник в задумчивости потеребил нос, пригладил растрёпанные волосы и постановил:

– Вот что, молодые люди. Сначала спрашиваю я, а вы отвечаете. Возможно, потом я тоже отвечу на какие-то ваши вопросы… Почему вы пришли именно ко мне?

– Нам посоветовали, – сказал Одинцов. – Ваше имя назвал профессор Арцишев.

– Кто? – Учёный нахмурился.

– Профессор Арцишев, – повторил Мунин. – Он говорил, вы были знакомы.

– Профессор? – задумчиво произнёс Книжник. – А, ну да, наверное… Мы очень давно не виделись. Как его дела?

– Он умер, – переглянувшись с коллегами, сказал Одинцов. – Но перед этим посоветовал обратиться к вам.

На известие о смерти Арцишева старик отреагировал спокойно.

– Умер? Он же молодой был… Приходил ко мне на первые проблемные семинары. Но не прижился. Да… Так что же, искать Ковчег Завета вас Арцишев надоумил?

– Лев Самойлович, разрешите, я всё с самого начала расскажу, – попросил Одинцов. – Так быстрее будет, а товарищи меня поправят, если что.

– Я всё же хотел бы знать… – начал Книжник, но тут сиделка вкатила в кабинет столик на колёсиках.

Нож кубикири (Япония).

Небольшой электрический самовар на столике окружали чашки, пузатый заварочный чайник и вазочки с вареньем, печеньем и конфетами.

– Ух ты! Это настоящий кубикири? – спросил Одинцов и взял с письменного стола увесистый искривлённый нож, давая понять хозяину, что не хотел бы разговаривать при посторонних.

– Вы разбираетесь в японском оружии?! – оживился Книжник. – Приятно встретить знатока.

– Кубикири – не обязательно оружие, – сказал польщённый Одинцов. – Их активно ковали в эпоху Мэйдзи, когда было мало заказов на боевые мечи. Хотя изначально кубикири – это отсекатель головы, всё верно. Слуга солидного самурая обязательно собирал после боя головы врагов. А вообще ими чего только не делали: хворост рубили, икебаны подрезáли, за бонсай ухаживали, уголь кололи для чайных церемоний…

Женщина молча сервировала чай на журнальном столе и ушла, закрыв за собой дверь. Одинцов проверил ногтем остроту клинка, заточенного с внутренней стороны изгиба, уважительно поцокал языком и положил кубикири на место.

– Угощайтесь! – Учёный пригласил Мунина и Еву к столу и обратился персонально к Одинцову: – А вы, молодой человек, заодно можете говорить. Я слушаю.

За чаем Одинцов описал Книжнику эпопею, связанную с Ковчегом, не вдаваясь в кровавые подробности. Рассказал, как помог товарищу перевезти неизвестный груз из Эфиопии в Россию. Как забыл об этом больше чем на двадцать лет – и как вынужден был вспомнить после нападения на Мунина. Он упомянул Интерпол и Моссад, промолчал о бункере, но рассказал про то, как несколько дней при участии Арцишева они пытались понять – в каком направлении двигаться и где может быть спрятан Ковчег.

– То есть раньше вы не были знакомы? – уточнил Книжник. – Вы трое встретились, только когда всё это началось?

– Совершенно верно, – подтвердил Одинцов. – Неделю назад… восемь дней, если точно.

– А папка у вас, – учёный повернулся к Мунину, – это та самая? Позволите взглянуть?

Историк, уже наученный опытом, действительно не расставался с папкой: он взял её с собой в магазин и сюда прихватил.

– Та самая… – Мунин передал папку Книжнику, который вслух прочёл надпись на этикетке:

– Урби эт орби… Надо же.

– Как в послании Папы Римского, – сказала Ева, которой надоело молчать.

– Не Папы Римского, – возразил Одинцов, – а у римского поэта Овидия это было, про безграничность вечного города… Правильно, учитель?

Он обратился к Мунину, и тот важно кивнул.

– Напрасно спорите, молодые люди, – от улыбки на лице Книжника заиграла каждая морщинка. – Всё правильно. И древние римляне адресовали Городу и Миру самые важные объявления. И у Овидия сказано: «Урби эт орби». И Папы Римские так начинают ежегодные послания на Рождество и Пасху. Но впервые эти слова прозвучали за тысячу лет до появления Рима.

Вспоминая текст, Книжник прикрыл глаза, совсем как Мунин.

– Это из первой книги Торы, – пояснил старый учёный, снова глядя на троицу. – Остальное было позже. Греческий перевод, латинский перевод, новые смыслы… А исходный смысл в том, что в необходимости великого дела надо сначала убедить самых близких. Заставить их привести в порядок дух и тело, а потом уже с остальными разговаривать. Сперва своему городу, а потом всему миру, да…

Книжник бормотал, листая папку. Мунин ревниво следил за бледными крючковатыми пальцами старика, который вдруг поднял голову и спросил его:

– Молодой человек, а вы, случаем, не занимались на моих семинарах?

– Занимался, конечно! – Мунин просиял. – Только давно. Не думал, что вы вспомните.

– Я вспомнил, но не был уверен. А теперь вижу, что толковая работа, составлена грамотно, – похвалил и его, и себя Книжник. – Оставите почитать? Послезавтра отдам.

– Вы ждёте нас послезавтра? – спросила Ева.

Старик насмешливо глянул на неё.

– Я и сегодня вас ещё не гоню.