Лорд Давид Селвин, искалеченный в Первой мировой войне, умер в день, когда в Европе закончилась Вторая. Премьер-министр выступил с речью, во время которой все в госпитале собрались вокруг радиоприемника, и их радостные крики отдавались эхом в стенах Свитбрайара.

Лорд Давид остался в своей комнате: он был слишком болен, чтобы спуститься вниз, но не позволил Ханичерчу вызвать врача. Вероника сидела с ним в комнате с задернутыми занавесками, но открытой дверью: чтобы можно было слушать новости.

Когда началось всеобщее ликование, она погладила руку отца:

– Все закончилось, папа́. Немцы сдались.

Не открывая глаз, он пробормотал:

– Снова.

– Да.

Лорд Давид протяжно, с шумом втянул воздух. Вероника затаила дыхание.

– Япония… – прохрипел он.

– Да, я знаю, папа́. Но у нас, в Европе, мир. Япония капитулирует.

Его пальцы слабо шевельнулись, и она сжала их. Он сделал еще один шумный, неглубокий вдох и произнес:

– Морвен?

– Нет, папа́, это я, Верони…

– Морвен… – повторил лорд Давид, и его голос прозвучал громче, чем был в эти дни.

Его глаза на мгновение остановились на двери в спальню. Вероника повернулась, чтобы увидеть, на что он смотрит…

И ничего не увидела. Она по-прежнему держала его за руку и внезапно испытала странное ощущение, словно по ее пальцам стекла вода. Вздохнув, она обернулась. Глаза лорда Давида все еще смотрели на дверной проем, но свет в них – свет осознания, свет жизни – погас. Он умер.

В течение часа или более Вероника сидела, не проронив ни слезинки, рядом с телом отца. Она держала его за руку, хотя и знала, что он уже не чувствует ее прикосновение. Она представляла себе, что мама пришла забрать его. У них была настоящая любовь, крепкая. Гораздо сильнее, чем привязанность, которую она испытывала к Филиппу.

Вероника огляделась в спартанской спальне отца. Его протез собирал пыль в углу. Инвалидная коляска со сложенным шерстяным одеялом стояла у кровати. Его туалетный столик был практически пуст, за исключением миниатюры ее матери, которую он не позволял никому трогать. Все выглядело заброшенным. Пустым.

Кто теперь будет спать в этой комнате? Со смертью отца она становилась хозяйкой Свитбрайара, но не могла себе представить, что переедет в эту комнату с кроватью с балдахином и высокими окнами, которые выходили в парк. Эта комната не была предназначена для одинокой женщины. Она бы в ней потерялась.

Вероника отпустила руку отца и положила ему на грудь. Она закрыла ему глаза и подтянула одеяло к подбородку, хотя теперь это вряд ли имело значение. Его лицо было спокойным, со слабой улыбкой на губах. Прежде чем выйти и сообщить прислуге о смерти хозяина, Вероника наклонилась и поцеловала его в холодный лоб.

– Ты был хорошим человеком, папа́, – сказала она. – Ты был прекрасным мужем, добрым отцом и храбрым солдатом. Я горжусь тобой.

Давиду Селвину повезло, что он так и не узнал, кем были его жена и дочь. Это, подумала Вероника, закрывая дверь в его спальню, было особой милостью.

Следующей ночью жители Свитбрайара собрались на южной террасе, чтобы посмотреть на Лондон в огне, но на этот раз не от разрывов бомб, а от фейерверков, салютов, вспышек красных и зеленых сигнальных ракет, сброшенных тремя «ланкастерами», парящими над городом. Король обратился к народу. Диктор по радио описывал, как королевская семья показалась на балконе Букингемского дворца и как ликующая толпа размахивала государственными британскими флагами и танцевала на улицах.

Вероника провела безрадостный день, занимаясь организацией похорон и приемом соболезнований. Она не вышла на террасу и смотрела фейерверк из окна спальни. Она представляла себе Елизавету, приветливо улыбающуюся своему народу. Олив и Роуз, вероятно, стояли в толпе, глядя на королеву и втайне разделяя ее триумф.

Вероника тоже хотела бы чувствовать себя победительницей, но не могла вызвать это ощущение. Ей придется довольствоваться облегчением.

Она задалась вопросом – правда, без особой надежды, – есть ли вероятность, что Валери пережил войну. Она сомневалась, что когда-нибудь узнает об этом.

В ночном небе еще расцветали фейерверки, когда Вероника, свернувшись на кровати рядом с Уной, провалилась в глубокий сон. Когда она проснулась, начинало светлеть, но на фоне меркнущих звезд еще тянулись ленты дыма. Она сонно смотрела на них и гадала, что ее разбудило.

Она перевернулась на спину и поняла, что Уны больше нет на кровати. Она села, потирая глаза, и огляделась. Уна стояла перед шкафом и скулила. Внутри его, пронизывая сумрак комнаты, мерцал свет, словно там горела лампа.

Вероника встала с постели и только тут поняла, что никакой лампы в шкафу нет. Это кристалл! Камень месяцами лежал забытый в корзине и сейчас пытался привлечь ее внимание.

Олив на прощание сказала: «Вам это никогда не удастся». И добавила: «Узнаете». Должно быть, именно это она имела в виду. У Олив не было камня, но она происходила из древнего рода, ведьмы которого знали и передавали свою историю от поколения к поколению. Она знала, о чем говорила.

Вероника опустилась на колени рядом с собакой и открыла дверцы шкафа.

Свет, который лился из-под крышки корзины, не был ни мягким, ни нежным. Он был холодным, белым и сердито пульсировал сквозь одежду, поблескивая в глазах Уны.

Поскуливание собаки превратилось в протяжное рычание, напоминающее отдаленный гул.

– Все в порядке, Уна, – сказала Вероника. – Я знаю, что надо делать.

Она поставила корзину на пол, и Уна вскочила, наблюдая, как хозяйка подняла крышку и начала разворачивать шелк.

– Похоже, Уна, Олив была права. Мне не стоило сомневаться. У колдовства своя сила.

Ритуал в этом случае не потребовался. В то же мгновение, как кристалл был освобожден от покрывала, в нем возникло изображение. Это было смешение сцен с мерцающими огнями и размытыми тенями, которые проплывали с такой головокружительной скоростью, что Вероника вынуждена была присесть, чтобы не упасть.

На нее, сменяясь, смотрели лица – темноглазые, со смуглой кожей, порой с черными волосами, иногда с седыми, а одно было даже обрамлено серебристыми локонами. Лица появлялись, уступали место другим, снова появлялись и исчезали… И Вероника была связана с ними.

Она ничего не понимала, когда видела эти лица раньше, но теперь благодаря наставлениям Олив знала, кем они были и почему явились ей. Это были ее прародительницы, предшественницы в колдовском деле. Она стала преемницей. Она научилась слушать. Ей нужно было только смотреть и ждать.

Она опустилась на колени рядом с корзиной, не замечая, что за окном светает и дом начинает просыпаться. Ее тело и душу пронзала энергия. Она с радостью приветствовала давнюю боль, которая говорила о возвращении утраченной силы.

От возбуждения она забыла об одном из важных уроков Олив и Яго. Она забыла об опасности, которая грозила ведьме любого возраста. Она забыла запереть дверь.

Спустя какое-то время вереница лиц замедлила движение и слилась в одно колеблющееся изображение. Вероника наклонилась, чтобы рассмотреть, что это, и увидела ряды кроватей с белыми простынями и людей на них. Спящие люди? Нет, не спящие, больные! Это больничные койки, вся комната заставлена ими. Все это очень напоминало госпиталь Свитбрайар в разгар войны, но это был не Свитбрайар. Стены и потолок были другого цвета, кровати стояли очень плотно, и между ними едва хватало место, чтобы пройти.

На них лежали мужчины – одни в бинтах, другие с гипсовыми повязками, некоторые с закрытыми глазами, как будто ждали смерти, которая освободила бы их. И один…

Вероника наклонилась еще ниже. У него были черные волосы. Его лицо было наполовину закрыто повязкой. Он повернул голову в ее сторону, как будто что-то почувствовал. Она видела только один глаз, изящный прямой нос, острый подбородок…

Валери!

Вероника крепче сжала кристалл. Валери был тяжело ранен, но жив. Она не могла разобрать деталей, однако видела, как он поднял руку, как отбросил прядь волос со лба. Он был жив!

В тот миг, когда она это осознала, в дверь спальни постучали, и через секунду она открылась.

Вероника стояла на коленях, положив руки на магический кристалл, который светился ярко, будто горел. Огонь, должно быть, отражался на ее лице, сиял в зеркале. Она вздрогнула, когда поняла, что наступило утро.

– Леди Вероника! – позвал Ханичерч. – Кук хочет знать…

Конечно! Сегодня же день похорон лорда Давида.

Дверь открылась шире. Вероника поднялась на ноги. Корзина была от нее на расстоянии вытянутой руки. Даже если бы она успела дотянуться до нее, свет камня был бы виден через плетение. Дюжина способов спрятать его мгновенно пронеслась в голове Вероники, но ни один из них не был достаточно надежным.

Уна внезапно принялась неистово лаять и бросилась к двери. Ханичерч испуганно вскрикнул и отступил назад.

– Уна… – беспомощно произнес он, а она принялась трепать его брюки, лая и рыча так, словно перед ней был сам дьявол. Дворецкий прислонился к стене, размахивая пустым подносом, который держал в руках. – Уна, что с тобой? В чем дело?

Вероника вышла в коридор, крепко заперла за собой дверь и разыграла целое представление, схватив Уну за шиворот и отругав ее.

Как только дверь была закрыта и камень оказался вне пределов видимости Ханичерча, Уна замолчала, уселась рядом с Вероникой и принялась вилять хвостом, как воспитанная собака.

– Прошу прощения, – сказала Вероника. – Ума не приложу, что с ней случилось.

Дворецкий нахмурился:

– Терьеры непредсказуемы. Мне всегда были больше по душе спаниели.

– Да, я знаю, но она была подарком от Яго. Я не могу с ней расстаться.

Вероника погладила собаку, и та улеглась, добродушно глядя на Ханичерча.

Пульс Вероники отбивал сумасшедший ритм, но голос, как она с радостью отметила, ее не выдал.

– Столько шума… – небрежно заметила она. – Так что хотела узнать Кук?

Вероника редко использовала свой титул и не планировала афишировать дружеские отношения с королевой, тем не менее сейчас это было необходимо. Она написала тайное послание Ее Величеству и вскоре получила ответ. Она съездила на один день в Лондон и была удостоена конфиденциальной беседы с Елизаветой, которая пообещала ей свою помощь. На выходе из Букингемского дворца Вероника встретила короля и присела перед ним в реверансе.

– А-а, – благодушно сказал он, – леди Вероника, не так ли? Помощница моей супруги во время войны. Я б-благодарю вас за особую помощь. Королева говорит, она была б-бесценной.

– Это большая честь для меня, Ваше Величество, – искренне ответила Вероника.

Король очаровательно улыбнулся и пошел дальше, ничего, похоже, не зная об истинной службе, которую она сослужила своей стране. Вероника поспешила вниз по лестнице к боковой двери и снова села в поезд, желая поскорее оказаться в Свитбрайаре.

Елизавета ее не подвела. Через два дня из дворца пришло сообщение, в котором были перечислены несколько госпиталей, в которых, согласно информации Военного министерства, лечились раненые американские солдаты, а также французские и британские подданные. Королева закончила послание словами «Удачной охоты».

Вероника, не теряя времени, упаковала небольшой чемоданчик, хотя и не знала, как долго ее может не быть. Если она сразу попадет в нужное место, то быстро вернется домой. Если же придется объехать их все, это могло занять достаточно времени.

Когда Ханичерч узнал о ее намерении отправиться во Францию, то так распереживался, что пришлось его успокаивать.

– Ханичерч, – твердо сказала Вероника, – в Европе сейчас мир. Война закончилась.

– Миледи, опасность еще есть, – возразил он. – Мины. Военнопленные. Неразорвавшиеся бомбы.

– Все это есть и у нас, в Англии, – ответила Вероника.

Дворецкий признал эту горькую правду, но протестовать не перестал:

– По крайней мере возьмите с собой кого-нибудь.

– Кого? Никого нет.

– У вас нет друзей в Лондоне? Может быть, во дворце?

– Со мной все будет хорошо, – заверила Вероника. – Мой французский язык значительно улучшился. Мне нужно, чтобы ты следил за домом, пока меня не будет.

– Леди Вероника, мне это не нравится. Вы наследница Свитбрайара. Вам следует быть здесь.

– Я вернусь, Ханичерч. Пожалуйста, не волнуйся!

На всякий случай она написала распоряжение и оставила его на своем столе, но решила, что лучше об этом не говорить. Она не рассказала Ханичерчу, зачем едет за границу, упомянула только, что в госпитале лежит ее старый друг, но имени не называла.

Казалось странным, что никто не мог запретить ей поехать. Она была хозяйкой Свитбрайара, последней в своем роду. Если по какой-то причине она не вернется, Свитбрайар перейдет к внуку брата ее отца. Она не могла вспомнить его имени, по крайней мере его фамилия была Селвин.

Вероника задалась вопросом, кого бы озаботило, если бы она вернула себе девичью фамилию. Она не считала, что это имело бы большое значение. Аристократия доживала свои дни, девушка была в этом уверена. Первая мировая война нанесла ей почти смертельную рану. Вторая сразила наповал.

В ночь перед отъездом Вероника заперла дверь, открыла шкаф и вытащила оттуда корзину. Она достала кристалл и поставила его на маленький стол с новой свечой, букетом из трав, которые собрала в парке Свитбрайара, и флаконом соленой воды. Теперь у нее было больше уверенности в ритуале, и она начала с того, что молча поблагодарила своих наставниц – Елизавету, Олив и Роуз – за науку.

Это была простая и понятная молитва, как и учила ее Олив. А вот ответ мог быть непонятным. Это могло быть предупреждением. Или речь могла идти об опасности. Вероника заранее решила, что если камень покажет какую-то угрозу, то она сделает все, что сможет, чтобы лучше к ней подготовиться, но от своего решения не отступит. Ребенок Валери стал одним из миллионов жертв войны, и Вероника не хотела, чтобы его отец тоже оказался в этом списке.

Она опустилась на колени перед камнем своих прародительниц. Вокруг ее головы вился ароматный дымок, дрожащее пламя свечи плясало на поверхности кристалла. Она повторила молитву трижды по три раза.

Вереница лиц была ей знакома – как в повторяющемся сне. Изображения, скрытые дымкой времени, по очереди смотрели на Веронику. Поначалу они двигались быстро, и она не могла разобрать конкретных людей. Через какое-то время череда лиц начала замедляться, их черты стали отчетливее. Там была пожилая женщина в длинном бесформенном наряде. Была та, с облаком серебристых волос. Последней оказалась ее мать.

Дымка впервые развеялась настолько, что Вероника смогла ясно рассмотреть лицо Морвен. Это было лицо с портрета – и все же не совсем. Портретист потрудился, чтобы сделать ее красивее: нос поизящнее, подбородок помягче, глаза пошире, щеки – порозовее.

Лицо, которое видела Вероника, было немного иным. Оно было лучше. Это лицо принадлежало личности. Глаза, меньшие, чем на портрете, были чуть раскосыми и, казалось, готовыми рассмеяться. Нос длиннее и острее, чем показал художник, подбородок – более выраженный. Вероника наклонилась, обхватила камень ладонями и прошептала, глядя в глаза матери:

– Мама, ты можешь показать мне…

Улыбка Морвен была такой, что ни один художник не смог бы ее воспроизвести. Она казалась сотканной из любви и тайны. Это было полное нежности лицо матери, которая смотрит на своего ребенка. Оно быстро исчезло, и изображение растворилось в дымке, как будто Морвен сделала шаг назад, чтобы освободить место для кого-то другого.

В последние годы Вероника была слишком занята, чтобы заботиться о своей внешности, и крайне редко смотрелась в зеркало. Она коротко обрезала волосы, когда началась война, и не вспоминала о косметике, разве что пользовалась помадой, да и то от случая к случаю. Поэтому когда она увидела собственное лицо в кристалле, то не сразу узнала его.

А потом ее внимание привлек младенец, которого стройная темноглазая девушка держала на руках. Изображение дрожало перед ней несколько секунд. Девушка – она сама, как поняла Вероника, – не смотрела на нее. Она была поглощена ребенком. Своим ребенком.

Дочь, конечно. Девочка, которая продолжит колдовское дело.

Беспокойство Вероники исчезло. Что бы ни случилось в следующие дни и недели, ей дан ответ. У нее есть будущее, и в нем будет ребенок.

Воодушевленная, она вытащила гримуар и начала перелистывать его.