Портрет Сталина

Перед Великой Отечественной войной Николай Васильевич работал в Сергиевом Посаде на оптико-механическом заводе. Однажды он зашел в одно из заводских помещений и увидел на стене портрет Сталина в рамке с разбитым стеклом. Николай Васильевич сказал находившимся там сослуживцам:

— Надо Сталина снять, заменить стекло и снова повесить.

Вскоре грянула война. Будучи по военной специальности танкистом, Николай Васильевич готовился к отправке на фронт. Однако ему было не суждено оказаться на войне. Его арестовали непосредственно в военкомате.

Николаю Васильевичу предъявили обвинение в том, что он якобы публично убеждал своих коллег по работе убить Сталина. Это обвинение строилось на доносе двух работников завода. Следователь цитировал, не называя имен доносчиков, заявление, в котором они писали, что Николай Васильевич призывал снять Сталина с должности и повесить. Обвиняемый оправдывался. Он доказывал, что имел в виду портрет Сталина, а не самого вождя. Однако чекисты никаких оправданий слушать не хотели и требовали от Николая Васильевича только чистосердечного признания в подготовке покушения на Сталина. Признание же в подобном преступлении в те времена было равнозначно подписи под смертным приговором.

Как известно, чекисты славились умением выбивать из людей необходимые им признания. Измученный жестокими допросами, Николай Васильевич в конце концов согласился оклеветать самого себя. Однако перед тем, как поставить свою подпись под признанием, он выдвинул требование.

— Я подпишу себе смертный приговор, — сказал Николай Васильевич следователю, — только в присутствии доносчиков.

Сначала ему ответили, что это условие невыполнимо. Не в правилах органов госбезопасности представлять обвиняемым своих осведомителей. Однако Николай Васильевич твердо стоял на своем, и чекисты были вынуждены согласиться. Им очень хотелось побыстрее рапортовать начальству об успешно раскрытом заговоре против товарища Сталина. К тому же чекисты решили, что Николая Васильевича после признания им своей вины незамедлительно расстреляют и у него не будет никакой возможности изобличить доносчиков.

Увидев клеветников, Николай Васильевич был потрясен. С этими двумя мужчинами он долгое время работал бок о бок, считал их людьми порядочными, и между ними не было никаких серьезных конфликтов. За что же они обрекли его на смерть?

— В вашем присутствии я подписываю себе смертный приговор, — сказал он доносчикам. — На земле мы с вами больше не увидимся, но на том свете я с вами буду судиться перед Богом.

Многие месяцы Николай Васильевич провел в камере смертников. Перед его глазами прошла вереница жертв красного террора. Всё новых и новых людей бросали в камеру, потом их уводили на расстрел, а о нем — словно забыли. Николай Васильевич, внук протоиерея, служившего в Тамбовской губернии, находил силы только в молитве к Богу. И Господь сохранил ему жизнь. Вместо расстрела Николая Васильевича отправили на Крайний Север обустраивать теперь столь знаменитые норильские рудники. Правда, тогда это было почти равноценно смертной казни. Из всего многотысячного этапа в живых остался только один Николай Васильевич. В советских концлагерях и в ссылке он провел семнадцать лет и был амнистирован лишь после смерти Сталина.

Вернувшись из заключения в Сергиев Посад, Николай Васильевич направился вставать на учет в органы госбезопасности. Чекист, взглянув на его документы, удивился:

— Это вы — Николай Васильевич Самошкин? Мы вас долго искали. Где вы скрывались?

— В документах написано, где я скрывался. А зачем вы меня искали? Расстрелять? — в свою очередь поинтересовался бывший заключенный.

Чекист нахмурился и ничего не ответил. Видимо, по промыслу Божию во времена массовых репрессий в конвейере смерти произошел маленький сбой, благодаря которому Николай Васильевич и остался жив. Устраиваться на работу он пошел на родной завод, где в отделе кадров попросил:

— Направьте меня в любой цех, только не в тот, где работают оклеветавшие меня люди.

— Не имеем права, — отрезал кадровик. С какого рабочего места вас несправедливо репрессировали, на то вы и должны вернуться.

Николай Васильевич до ареста имел очень крутой нрав и в свое время спуску никому не давал. Узнав о его возвращении, клеветники не на шутку перепугались. Однако при встрече с ними Николай Васильевич их успокоил:

— Не бойтесь, я вас простил.

Несмотря на полученное прощение, клеветники после возвращения Николая Васильевича не задержались на земле надолго. Их поразило одно и то же заболевание — рак внешних органов головы. Неизлечимая болезнь страшно изуродовала нос, губы и язык у обоих мужчин. Смерть настигла их почти одновременно.

Николай Васильевич же пережил не только Сталина, своих клеветников, но и, казалось, несокрушимую советскую власть. Я познакомился с ним в девяностом году теперь уже прошлого столетия. Помню, как Николай Васильевич пришел помогать восстанавливать храм архангела Михаила, возвращенный Церкви. Невысокий, крепкий, с седой окладистой бородой, он так лихо тесал топором бревна, что, наблюдая со стороны, трудно было поверить в его восьмидесятилетний возраст. Что там бревна! Для его светлой головы и умелых рук в строительстве не было никаких непосильных задач.

Почти каждый день Николай Васильевич был в храме: или трудился, или молился. Читая в алтаре его помянник об усопших, я думал, что за странное имя «Васюган» вписал в свой синодик Николай Васильевич? Как-то раз я спросил его об этом.

— Когда меня бросили в камеру смертников, — рассказал Николай Васильевич, — я был одет очень легко. Каменное помещение не отапливалось, а за решеткой — зима. Зачем на приговоренных к смерти тратить тепло? Ну, думаю, скоро я замерзну насмерть. Сначала сидел в камере один, а затем привели второго заключенного. Не прошло и суток, как он помер. Лег на нары, поднес ломоть черного хлеба, тюремную пайку, ко рту, да так с куском в зубах и преставился. Я было бросился звать охранников, да остановился. Думаю: дай-ка прежде что-нибудь из одежды у него позаимствую. Конечно, нехорошо с покойника снимать вещи. Однако ему они уже всё равно не нужны, а меня от смерти могут спасти. Смотрю — у покойного под брюками еще двое штанов. Я их на себя надел. В общем, сначала утеплился, а потом уж и охранников позвал. Сидеть мне в этой камере пришлось долго. Если б не одежда покойного, я бы наверняка погиб от холода. Он сам умер, а меня от смерти спас. Как его звали — забыл. Помню только, что он был родом из селения под названием Васюган. Я это название в помянник и записал, чтобы не забывать молиться об упокоении души моего благодетеля. Ведь Бог знает его настоящее имя.

«Конечно, знает, — подумалось мне. — Вот ведь повезло уроженцу Васюгана: уже пятьдесят лет от всего сердца за него молится почти не известный ему при жизни человек!»

Только приблизившись к девяностолетнему рубежу своей жизни, Николай Васильевич стал заметно слабеть. Однако и сейчас в свои девяносто три года он редко пропускает богослужения в храме.