На 26-м году жизни Николай Иванович Пирогов становится профессором хирургии Дерптского университета. Незадолго до его возвращения в Дерпт туда прибыл гвардейский генерал-майор Крафтштрем – новый попечитель университета, присланный из Петербурга. Как вспоминает Пирогов, генерал принял его очень любезно. Более того, немец по национальности, он приветствовал Пирогова именно как первого русского, избранного университетом профессором чисто научного предмета. Особенно Крафтштрем был рад тому, что это событие совпало с его назначением попечителем университета. До сих пор русские профессора в Дерпте избирались только для преподавания русского языка, за отсутствием немцев, хорошо знакомых с русской литературой. Одним из таких профессоров, как уже отмечалось выше, был А. Ф. Воейков, известный литератор XIX века.

Приняв кафедру Мойера, Пирогов был взволнован, т. к. понимал огромную ответственность, которая ложилась на его плечи. И эти волнения молодого еще человека, связанные с новым и ответственным поприщем профессора, руководителя хирургической кафедры и клиники, были настолько сильны, что и на старости лет Пирогов не мог забыть их. В «Дневнике старого врача» он пишет: «Вот я, наконец, профессор хирургии и теоретической, и оперативной, и клинической. Один, нет другого». Нельзя лучше выразить то состояние волнения, которое испытывал Пирогов на пороге самостоятельной профессорской деятельности, чем эта фраза – «Один, нет другого». «Это означало, – далее пишет Пирогов, – что я один должен был: 1) держать клинику и поликлинику по малой мере 2 ½ – 3 часа в день; 2) читать полный курс теоретической хирургии 1 час в день; 3) оперативную хирургию и упражнения на трупах – 1 час в день; 4) офтальмологию и глазную клинику – 1 час в день; итого – 6 часов в день.

Но 6 часов почти не хватало; клиника и поликлиника брали гораздо более времени, и приходилось 8 часов в день. Положив столько же часов на отдых, оставалось еще от суток 8 часов, и вот они-то, все эти 8 часов, и употреблялись на приготовления к лекциям, на эксперименты над животными. На анатомические исследования для задуманной мною монографии и, наконец, на небольшую хирургическую практику в городе» [59].

В апреле 1836 г. Пирогов начинает читать курс лекций, который необходимо было излагать на немецком языке. На первой лекции «Учение о суставах» Пирогов демонстрировал свои препараты, сделанные им еще студентом. Глубокие знания, эрудиция и опыт лектора привлекли внимание студентов. Однако недостаточное знание немецкого языка приводило к появлению в аудитории плохо скрываемых усмешек. Понимая это, молодой профессор закончил свою первую лекцию словами: «Господа, вы слышите, что я худо говорю по-немецки, по этой причине я, разумеется, не могу быть так ясным, как бы того желал, посему прошу вас, господа, говорить мне каждый раз после лекции, в чем я не был вам понятен, и я готов повторять и объяснять любые препараты».

Честность и откровенность молодого профессора быстро были оценены молодежью. «На второй лекции мы мало смеялись, а на третьей и вовсе нет», – пишет в своих воспоминаниях один из выпускников Дерптского университета [63].

Воспоминания Пирогова, касающиеся этого периода, полны удивительно искренними откровениями. Жесткая самокритика, высочайшая требовательность к себе, неудовлетворенность собой всегда были присущи этому великому человеку. «Мог ли… я, молодой, малоопытный человек, быть настоящим наставником хирургии?! – спрашивал себя Пирогов и честно отвечает: – Конечно, нет, и чувствовал это. Но раз поставленный судьбой на это поприще, что я мог сделать? Отказаться? Да для этого я был слишком молод, слишком самолюбив и слишком самонадеян» [60].

Еще будучи за границей, он смог убедиться, что научная истина далеко не всегда является главной целью знаменитых клиницистов и хирургов. Он стал свидетелем того, что во многих известных европейских клиниках было заметно желание приукрасить собственные достижения и нередко принимались меры для скрытия неудовлетворительных результатов лечения.

Размышляя над своей будущей деятельностью в качестве руководителя хирургической кафедры и клиники, молодой профессор выбирает свой путь – путь, достойный подражания: «…я положил себе за правило при первом моем вступлении на кафедру ничего не скрывать от моих учеников, и если не сейчас же, то потом и немедля открывать пред ними сделанную мной ошибку. Будет ли она в диагнозе или в лечении болезни» [61].

Следуя этому принципу, Пирогов стал издавать свои, теперь уже знаменитые, «Анналы хирургического отделения клиники Императорского Дерптского университета», где со всеми подробностями описывал все свои промахи и ошибки, допущенные в диагностике и лечении своих больных. Эти «Анналы» имели огромное воспитательное значение и заметно повысили авторитет Пирогова среди студентов и коллег.

«Анналы» были написаны на немецком языке, так как в то время это был наиболее распространенный язык среди ученых-медиков всех стран. В адрес некоторых из них были обращены его критические замечания, что было, несомненно, смелостью, а возможно, и дерзостью молодого профессора. «Анналы», опубликованные в 1837 и 1839 гг., представляют собой исключительное явление в мировой медицинской литературе.

Оценку выхода первой части «Клинических анналов» одного из профессоров Дерптского университета Пирогов описал в своих воспоминаниях. «Энгельгардт (профессор минералогии), цензор и ревностный пиетист, неожиданно является ко мне, вынимает из кармана один лист моих «Анналов», читает вслух взволнованным голосом и со слезами на глазах. Мое откровенное признание в грубейшей ошибке диагноза, в одном случае причинившей смерть больному; а за признанием следовал упрек моему тщеславию и самомнению. Прочитав, Энгельгард жмет мою руку, обнимает меня и, растроганный донельзя, уходит» [62].

Николай Иванович пишет, что «этой сцены я никогда не забуду – она была слишком отрадна для меня».

Пирогов продолжает напряженно заниматься практической и научной работой и привлекает к участию в ней студентов. В хирургической клинике на разборе больных, в операционном зале, в анатомическом театре всегда находилось много врачей, заинтересованных работой энергичного профессора, а также студентов, и не только медиков, но и с других факультетов. Пирогов сразу проявил себя как активный хирург: если за 2 года, предшествовавшие его избранию профессором, в клинике было сделано всего 92 операции, то за первые два года его деятельности их было сделано 326.

Клиника, которая досталась Пирогову от Мойера, была небольшой. Она размещалась всего в четырех комнатах и имела только 22 больничные койки. Молодой профессор пользуется все большим авторитетом среди студентов. В конце недели в субботу они часто собираются у него на квартире. Там продолжаются интересные разговоры, и не только на научные темы. После того как вышел первый выпуск «Анналов», студенты дружно решили отметить этот его успех. Пирогов, польщенный таким отношением к нему студенчества, подарил им свой портрет, на котором на немецком языке написал следующее:

«Мое искреннейшее желание, чтобы мои ученики относились ко мне с критикой; моя цель будет достигнута только тогда, когда они убедятся в том, что я действую последовательно; действую ли я правильно? – это другое дело; это смогут показать лишь время и опыт».

Пирогов был убежден в том, что хирург обязан знать в совершенстве анатомию. Однако, приехав в Берлин, он был удивлен, что практическая медицина здесь почти совершенно изолирована от главных реальных ее основ – анатомии и физиологии и сама хирургия не имела ничего общего с анатомией. «Ни Руст, ни Грефе, ни Диффенбах (известные немецкие хирурги) не знали анатомии».

С другой стороны, работая в анатомическом театре Берлинской клиники «Шарите» вместе с госпожой Фогельзанг, он убедился в необходимости проведения хирургических вмешательств, основанных на точном знании анатомических структур, что позволяет избежать ненужных и опасных повреждений.

Возможно, уже тогда Пирогов задумал продолжить свои анатомические исследования, и прежде всего исследование фасциальных образований как основных ориентиров, помогающих хирургу отыскивать кровеносные сосуды и другие нужные ему образования.

Напряженный многолетний систематический труд, продолженный в Дерптском университете, сотни трупов, анатомированных с величайшей тщательностью, разнообразие анатомических вариантов и одновременно повторяющиеся закономерности строения человеческого тела позволили Пирогову создать собственную концепцию хирургической анатомии, пригодную для клинической практики и для процесса преподавания.

Став профессором Дерптского университета, уже через год он смог завершить работы над давно задуманной монографией. Результатом этого целеустремленного труда Пирогова явилась «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций» (Anatomia chirurgica truncus arteriarum atque fasciarum fibrosarum), изданная в 1837 г. на латинском языке, а затем на немецком и русском. Неудивительно, что это издание вскоре разошлось по всей Европе и принесло молодому ученому заслуженную славу.

В этом выдающемся труде Пирогов блестяще сочетал анатомию и хирургию, теорию и практику. Анатомические структуры начали рассматриваться с практической точки зрения. Анатомия при Пирогове стала прикладной наукой, без которой невозможно представить дальнейшее развитие хирургии. Исследуя фасции, взаимоотношение фасциальных листков между собой и с сосудами, Пирогов не только показал их значение для локализации сосудов, но и акцентировал их роль в образовании грыж, аневризм и т. п. Он также обратил внимание на значение фасциальных футляров, в распространении гнойной инфекции. Блестящее развитие последнего направления этих исследований Пирогова получило в знаменитом труде В. Ф. Войно-Ясенецкого «Очерки гнойной хирургии».

«Для издания этого труда, – пишет Пирогов, – мне нужны были: издатель-книгопродавец, художник-рисовальщик с натуры – и хороший литограф. Не легко было тотчас найти в Дерпте трех таких лиц. К счастью, как нарочно к тому времени, явился в Дерпт весьма предприимчивый (даже слишком, и после обанкротившийся) книгопродавец Клуге. Ему, конечно, безденежно я передал все права издания с тем лишь, чтобы рисунки были именно такими, какие я желал иметь. Художник-рисовальщик – тот же Шлатер, которого некогда я отыскал случайно для рисунков моей диссертации на золотую медаль. Это был не гений, но трудолюбивый, добросовестный рисовальщик с натуры. Он же самоучкою, работая без устали и с самоотвержением, сделался и очень порядочным литографом. А для этого времени это была не шутка. Тогда литографов и в Петербурге был только один, и то незавидный. Первые опыты литографского искусства Шлатера и были мои рисунки моей “Хирургической анатомии”. Они удались вполне» [64].

В «Хирургической анатомии» Пирогов подверг критике анатомические издания многих известных авторов, среди которых были такие знаменитые имена, как Антонио Скарпа, Альфред Вельпо, а также соотечественник Пирогова И. В. Буяльский.

В связи с этим один из известных отечественных топографоанатомов Н. Ф. Фомин в своей монографии «Анатомия Пирогова» [65] подчеркивал, что авторы анатомических атласов пироговского времени, создавая «идеальные» анатомические препараты, удаляли для их создания фасциальные образования и клетчаточные слои. В ряде случаев производилась и резекция костей – естественных границ артериальных образований. Тем самым уничтожались важнейшие ориентиры, необходимые для хирурга.

Особенно резкой критике подвергся анатомический атлас И. В. Буяльского, блестящего петербургского хирурга и анатома, одного из наиболее талантливых учеников хирурга И. Ф. Буша и анатома П. А. Загорского.

Пирогов, чей атлас «Хирургической анатомии» был издан почти десять лет спустя после издания атласа Буяльского, позволил себе в резких выражениях отметить преимущество своего атласа над атласом своего старшего коллеги. В предисловии к своей «Хирургической анатомии» Пирогов писал: «…бросьте взгляд на знаменитые изображения Буяльского, и Вам будет трудно понять цель сочинителя; вы увидите, например, что на таблице 6-й, которая объясняет перевязку подключичной артерии, сочинитель удалил ключицу; этим самым он лишил эту область одной из главнейших границ, проведенных самой природою, и совершенно отнял возможность понять, во-первых, об относительном положении артерий и нервов к этой кости (которая, как известно, служит главною руководительницею при операции), а во-вторых, о расстояниях расположенных здесь частей одна от другой» [66].

Конечно, такая резкая и нелицеприятная критика, характерная для молодого Пирогова, не могла не задеть Буяльского, находившегося в зените славы. Тем более что Буяльский за критикуемые Пироговым знаменитые на всю Россию «Анатомо-хирургические таблицы» получил бриллиантовый перстень от императора [67].

Однако, несмотря на некоторые некорректные по отношению к коллегам замечания, атлас Пирогова «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций» по оригинальности замысла, по тщательности исполнения с полным правом может быть назван классическим произведением. Он стал заметным событием в медицинском мире и определил начало нового этапа развития прикладной хирургической анатомии.

В октябре 1840 г. Атлас был представлен в Санкт-Петербургскую академию наук на соискание Демидовской премии. По поручению академии наук работа рецензировалась академиками П. А. Загорским, К. М. Бэром и Ф. Ф. Брандтом, которые высоко оценили этот труд, сравнив его с лучшими образцами новейшей хирургической литературы. В апреле 1841 г. академия наук присуждает Пирогову за его атлас «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фасций» Демидовскую премию. Забегая вперед, следует отметить, что за свою научную деятельность Пирогов будет награждаться этой премией четырежды. Такого количества премий за все время их существования не удостаивался ни один ученый.

Первую премию, и это примечательно, Пирогов разделил с А. М. Филомафитским, с которым вместе учился в профессорском институте Дерптского университета. Это был выдающийся русский физиолог, основатель московской физиологической школы. Филомафитский получил премию за первый русский учебник физиологии – «Физиология, изданная для руководства своих слушателей». К сожалению, Филомафитский, который был большим ученым-новатором и с которым Пирогов впоследствии разрабатывал метод внутривенного наркоза, рано умер.

Демидовская премия – наиболее известная и наиболее почетная премия Санкт-Петербургской академии наук. Премия была учреждена в 1831 г. одним из потомков знаменитой семьи уральских горнозаводчиков – Павлом Николаевичем Демидовым (1798–1840) и имела целью «содействовать к преуспеванию наук, словесности и промышленности в своем отечестве». Она присуждалась при жизни П. Н. Демидова ежегодно, а также еще в течение 25 лет после его смерти. Так как П. Н. Демидов умер в 1840 г., то она просуществовала до 1865 г. [68].

Ежегодно в академию наук переводилось по 20 тысяч руб. «на награды за лучшие по разным частям сочинения в России». На полные премии выделялось 5000 руб. ассигнациями (1428 руб. серебром), на половинные – 2500 руб. (714 руб. серебром) [69].

В феврале 1837 г., через год после избрания Пирогова экстраординарным профессором, Ученым Советом Дерптского университета он был избран ординарным профессором и в марте этого же года утвержден в этом звании [70].

В период работы в Дерпте Пирогов сделал еще одно замечательное экспериментально-хирургическое исследование, посвященное пластике ахиллова сухожилия, результаты которого не потеряли своего значения и ныне.

Так, в 1836 г. он впервые произвел тенотомию ахиллова сухожилия 14-летней девочке, страдающей застарелой косолапостью, с благоприятным результатом. Однако когда он попытался найти в литературе теоретическое обоснование этой, казалось бы, к тому времени достаточно изученной операции, то убедился в том, что серьезного обоснования ее нет. Это побудило Пирогова начать в 1837 г. разносторонние исследования, имевшие целью выяснить значения ахиллотомии при лечении косолапости, изучить в эксперименте процесс регенерации пересекаемого сухожилия и восстановления его функции.

В течение последующих четырех лет Пирогов проводил многочисленные эксперименты на животных, одновременно разрабатывая и совершенствуя технику операции – ахиллотомии на трупах, и тщательно изучал в клинике результаты операций, проводимых на больных. Им было сделано более 80 экспериментов на животных разных видов и несколько сотен операций на трупах и на животных, а также проведены наблюдения над 40 больными.

В эксперименте Пирогов впервые установил, что для регенерации сухожилия решающее значение имеет кровь, излившаяся при его пересечении в сухожильное влагалище. «Как слабый раздражитель, – пишет Пирогов, – она возбуждает деятельный пластический процесс; однако в то же время она служит и материалом для образования пластического, промежуточного вещества».

Эта работа молодого профессора является классическим образцом комплексного научного исследования, относящегося к важному разделу хирургической патологии – учению о регенерации тканей. «Можно сказать без преувеличения, – пишет Д. Н. Лубоцкий, автор комментария к монографии Н. И. Пирогова “О перерезке ахиллова сухожилия…”, – что современные методы сухожильной пластики и прочих оперативных вмешательств на сухожилиях находят свое обоснование на тех данных, которые получил Пирогов в своих опытах с перерезкой ахиллова сухожилия».

В июне 1840 г. эта работа под названием «О перерезке ахиллова сухожилия как оперативно-ортопедическом средстве лечения», изданная в виде монографии, увидела свет. Это было в тот самый период, когда Пирогов обменивался письмами с П. А. Клейнмихелем по поводу перевода его из Дерпта в Петербург и находился в очень напряженном состоянии, о чем пойдет речь ниже.