II
Неожиданно, после долгого молчания, объявился Андрей Франк.
Жил себе тихо-мирно в своей немецкой стороне. А тут вдруг электронная почта выплюнула письмо:
«Здравствуй, Александр!
Пишет тебе, может быть, слегка подзабытый, но, наверное, хорошо известный в прежние времена Франк. Обращаюсь к тебе, друже, вот при каких обстоятельствах моей жизни…»
Чем Франк на новой родине только не занимался! Пытался торговать нефтью, открывал языковую школу для переселенцев, переводил книги, а сейчас работал штатным переводчиком в суде. Жизнь наладилась. И в конце концов, он освоил и главный западный принцип: «Наслаждайся комфортом каждый день и каждый час».
И Андрей наслаждался.
Каждый вечер он кушал хорошие немецкие сосиски и пил хорошее немецкое пиво. Уважал он также свиное колено, бараньи голени и жареные колбаски. Его когда-то треугольное личико округлилось, а пивной живот выпирал из брюк так далеко, что он уже боялся летать самолетом. (Откидной столик просто ложился на пузо сверху.)
От такого «счастья» приключился с ним диабет. Такая гадость, от которой можно ждать чего угодно. То язвы на ногах появляются, то слепнуть начинаешь.
Борьба, как всегда, пошла с процесса похудения. Франк сбросил за пять месяцев тридцать пять килограммов. И казалось, совсем близко была его победа. Но на то эта болезнь и коварна, что никто не знает, во что она выльется.
Стало у Андрея что-то побаливать под левым ребром, где у человека, как известно, находится селезенка и разные другие серьезные органы. Он, естественно, обратился к самым лучшим в мире немецким врачам: мол, герры и херры — такое дело — болит, понимаете ли! Ну а те ему начали выписывать разнообразные таблетки. Под язык. И для приема внутрь. Не помогло.
«Доктора, миленькие, скажите, в чем тут дело?» — заголосил он.
И наконец один умный доктор, сделав все необходимые анализы, сообщил ему неутешительный диагноз:
— Герр Франк, у вас рак поджелудочной железы!
Вот такая она оказалась, хваленая немецкая медицина!
Начинаются мучения. Как то: химиотерапия, лучевая терапия. Ну и всякие такие чрезвычайно грустные вещи. Те, которые показывают по телевизору. И которые не показывают тоже.
В общем, болезнь то наступает, то отступает.
И в какой-то момент, когда больной чувствует — с одной стороны, некоторую ремиссию и облегчение, а с другой — понимает, что помощи ждать неоткуда, он начинает ждать чуда! Чуда, которое спасет его угасающую жизнь!
Так вот и случилось с Андреем.
На этом этапе он и написал письмо старинному другу. И в конце этого письма попросил выслать ему некое вещество, препарат, который российские огородники используют для прикормки плохо растущих растений. Мол, «у нас оно опробовано и дало поразительный эффект в борьбе со страшным недугом». Дубравин, естественно, внял зову старого товарища. «Лекарство» было срочно найдено, закуплено и передано самолетом с одним из отправляющихся в Германию сограждан.
Но, видно, и это «чудо-лекарство» не помогло. Потому что месяца через два раздался у Дубравина телефонный звонок. Звонил Франк:
— Здорово, Санек!
— Привет! Как дела? Я тебе лекарство отправил. Довезли? Помогло?
— Да, спасибо, довезли. А дела так. Не очень. Лечусь. Прохожу все эти курсы. Обрили меня налысо.
— Это почему? — вспомнив усы и кудри своего старинного друга и приятеля, спросил Дубравин.
— Химиотерапия, будь она неладна! Но я не жаловаться звоню. Тут, понимаешь, у меня есть дело.
— Какое? Чем смогу — помогу!
— Мне добрые люди сказали, что есть в России, где-то в Забайкалье, дацан буддистский. И там есть ученый лама, который творит чудеса по части здоровья. Он лечит какими-то своими травами и молитвами. А еще в этом дацане есть нетленное тело какого-то ламы. Так вот, если ему помолиться, то он поможет!
Ну что тут можно ему сказать? Человеку, который болен и надеется на чудо. Дубравин сказал:
— Хорошо! Что надо сделать?
— Надо найти дорогу в дацан. Где он находится. И договориться, чтобы я мог с этим ламой встретиться.
— Ну что ж, сделаем! — привычно ответил Дубравин. — Не без проблем. Но сделаем.
Договорились созвониться через пару дней.
Вечером, вернувшись домой, Дубравин рассказал о разговоре Людке:
— Слушай, Люд! Видно, дела у нашего Андрюхи совсем нехорошие. Хочет он найти какой-то дацан где-то в Забайкалье. А там какого-то ученого ламу. Ты знаешь, я по этой части не силен. Может, ты по своей линии займешься? — И добавил дрогнувшими губами: — Как бы чего не случилось…
— Андрюшка! — Людка, конечно, тоже не забыла своих друзей детства. — Конечно, я все сделаю!
Благодаря Интернету мир стал маленьким, как их деревня. Связаться, пообщаться с человеком даже на другом континенте — пустячок.
Как говорилось в советское время: «Через завсклад, директор магазин, товаровед, продавец с заднего крыльца», а точнее, через Петербург она вышла на Улан-Удэ, где жила знакомая Марии Бархатовой. И оказалось, что речь идет о том знаменитом ученом ламе, который наставлял ее «в безмолвии разума».
Но так как Дершиев находился в дацане, где Интернета нет, то пришлось вести переговоры с женщиной, стоящей в его близком окружении, некоей Майей.
Прошла еще неделя-другая. И из столицы Бурятии поступил сигнал, что лама Дершиев, известный своими целительскими способностями, может принять больного.
* * *
Они ждали его на выходе из аэропорта. И когда Дубравин увидел идущего за тележкой худенького старичка, рядом с которым шла дородная женщина в шляпке, не удержался, воскликнул в изумлении:
— Андрюха! Ты что же такой старый?
Потом понял свою бестактность. Осекся. Обнял друга.
После всех ахов и охов все сели на рейс, летящий в Забайкалье. Пошли разговоры, разговоры. Слово к слову тянется. Андрей, исхудавший, но бодрый, еще не сломленный болезнью, не замкнувшийся в скорлупе переживаний, повторял то и дело:
— Я жизнь люблю! Я хочу ею наслаждаться!
Все только за.
Немного успокоились. Пошли расспросы. О друзьях-товарищах:
— А что Казаков Толька? Он-то как?
Дубравин добросовестно отвечал:
— Он теперь у нас отец Анатолий. Воевал на Кавказе. Потом жил в Казахстане. Теперь уже много лет в монастыре. Сначала был послушником. А кем сейчас является, я даже и не знаю. В последний раз мы с ним разговаривали с год назад. По телефону. Но я постеснялся выспрашивать, что да как. А он не слишком старался распространяться о своей монастырской жизни. Так, поговорили.
— Какой-то он задумчивый стал, — заметила сидящая рядом Крылова. — Раньше он от монастырской жизни был прямо в восторге. А теперь не очень.
— Ну а как наш герр Турекулов? Он уж точно, наверное, своей жизнью доволен? — вспомнил Андрей Амантая. — Большой босс…
— Был, — ответил Шурка. — Был даже премьер-министром независимого Казахстана. Это высшая точка в его карьере. А там, как я слышал, столкнулся с аграрными лоббистами. Какой-то закон хотел провести о земле. Ну и каким-то планам встал на пути. Начались выступления. В общем, «папа» его передвинул с этой должности. И обитает он теперь послом Казахстана при Европейском сообществе. Можно сказать, отдыхает душой. Хотя какие наши годы, чтобы отдыхать?! Ему даже чуть меньше, чем мне…
— Да, вот так вот, — заметил Андрей, рукой ероша седой ежик чуть отросших после химии волос. — Скоро будет нам по половине века. Можно сказать, жизнь прожита, — грустно так добавляет он.
— Брось, Андрюха! — начал утешать друга Дубравин. — У нас все впереди. Подлечим тебя! И все будет хорошо!
— Да, там такие серьезные врачи тибетской медицины. Чудеса делают. Совсем безнадежных на ноги поднимают. — Людка хотела, видно, как-то поддержать дух Андрея. Но осеклась, поняв, что «в доме повешенного о веревке не говорят». И зря она ляпнула про безнадежных!
Но Франк, да и жена его Нэля на это никак не отреагировали. Видимо, они столько уже всего передумали за время его болезни, столько переговорили о врачах, о методах, столько всего послушали и перетерпели, что сейчас им «все по барабану». Это на первом этапе, видно, все слова были важны. А сейчас уже нет.
Дубравин, чтобы замять неловкость, продолжил рассказ:
— Ну да, вот так наш Амантайчик теперь стал дипломатом.
— Номенклатура! — заметил Андрей. — Из нее просто так не уходят. — И добавляет: — Все вернулось на круги своя. Управляющий слой своих не сдает ни при каких обстоятельствах. «Мы не сеем, не пашем, не строим! Мы гордимся общественным строем!» — такой вот девиз у него был в советское время.
Дубравин подхватил речевку:
— «Мы не сеем и не пашем, а валяем дурака. С колокольни палкой машем, разгоняем облака!»
— А еще была, — добавила Людмила, — «Не сеют, не пашут, а шляпами машут!»
И все рассмеялись, вспомнив детство золотое, незабвенное. И советские времена, когда они были молоды, полны надежд и планов, ждали светлого будущего всего человечества — коммунизма. И верили в свою звезду.
Нэля, жена Франка, старательно закрутила пипку наверху, из которой струя холодного воздуха попадала прямо на стриженый затылок Андрея.
— Тебе нельзя простужаться, — ответила она на недовольную гримасу, которую состроил Франк. И протянула ему плед. — Закрой грудь хотя бы!
Полет до Иркутска долгий. Час за часом крутилась стрелка на часах. Разговор, как извилистый ручей. Нэля приуснула. А Франк в порыве откровенности отчаянно шептал:
— Знаешь, как это страшно! Сдаешь анализы. Как обухом по голове. Нормальный человек, он думает о планах. Строит свою жизнь. О будущем. О делах. У тебя ничего этого нет. Все. Жизнь заканчивается. Теперь ты уже ни о чем не можешь думать, кроме этого. Жить осталось считаные дни! Всё. Конец! Как рассказать родным об этом?! И начинаешь отдаляться ото всех. Они живут какими-то для тебя смешными делами. Ненужными по сравнению со всем происшедшим. Все это кажется пустяком. Мелочью. А самое главное — ломается воля! Всё! Ты уже не хочешь бороться. Не можешь бороться. И тут самое главное, чтобы кто-то поддержал тебя. Помог. Меня Нэля начала тащить. Видно, что я ей нужен. А врачи… Простые люди даже не могут представить себе, что происходит, когда болезнь начинает выталкивать тебя из жизни. Ты сразу попадаешь в изгои. Ты ничто. И врачи тоже это понимают, что тебе конец. И доят тебя! Все равно тебе деньги уже не нужны… Это долгий и мучительный процесс осознания происшедшего. Дальше лечение. Терапия. Лекарства. От таблеток с ума можно сойти. И глаза вылезут наружу. Волосы начинают выпадать. Причесываешься в ванной, а они клоками лезут… Сон. Только уснул. Казалось бы, надолго. Через десять минут просыпаешься, как будто сна ни в одном глазу нету…
Помолчал.
— Забываешь события, которые были вот только что. Но наплывает из глубины памяти то, что казалось давным-давно забыто, заброшено. Детство. Детали. Мельчайшие детали видишь…
— Да! Досталось тебе. — Шурке было жалко Андрея до слез. Но он бодрился. Будем надеяться, что здесь помогут.
* * *
Самолет летит навстречу солнцу и вращению Земли. Поэтому ночь наступает мгновенно. В салоне вырубается свет. Усталые пассажиры дремлют.
Дубравин вслед за Франком начинает дремать. Ему снова снится один из тех снов, что похожи на реальность больше, чем сама реальность.
Он чувствует себя ребенком на огромном поле. Рядом с отцом.
Большое поле. Огромное. Если смотреть вперед — захватывает дух. А кругом рядами стоят выстроенные войска.
Мальчик стоит у памятника-колонны, увенчанной большим орлом. И задрав голову, смотрит туда, вверх…
Звучит марш «Прощание славянки». Стройными рядами двигаются мимо них, стоящих у подножия монумента, одетые в зеленую полевую форму полки. Маленькую грудь его в наглухо застегнутом мундире распирает гордость за себя, за папу, стоящего здесь же, за Россию, за солдат…
Проплывают рядами, как волны морские, роты, батальоны, полки…
Слепящее глаза золото куполов огромного собора. Бум-бум-бум… в ушах его бьют колокола. Праздничные перезвоны. Мама держит его за руку. Они входят в собор, где уже начинается торжественная литургия…
…Он просыпается в недоумении. Где я? Что здесь? Мерно гудят двигатели. За окошком светает. Так быстро, потому что они летят на восток. Навстречу свету.
Где-то далеко внизу он видит из иллюминатора плотное одеяло облаков.
В салоне тоже оживление. Жена Франка насыпает Андрею очередную порцию таблеток. И предлагает принять. Так как нужна вода — вызывает бортпроводницу. Та приносит. Но… газированной. Нэля просит простой. Стюардесса недовольно зыркает. И уходит.
«Выучили их! — думает Дубравин. — Чему-то выучили. Но не до конца».
Франк потирает больной бок. Принимает в горсть сине-бело-красные капсулы. Глотает. Дубравин, чтобы не молчать, спрашивает у Андрея:
— Как это ты сподобился лететь к ламе? У вас в Европе вроде бы полно своих святых, чудотворцев. Да и вообще, Андрюха, ты верующий? Или как?
Андрей странно так отвечает:
— Я вроде бы и не против того, чтобы верить. Но мне мешает. Не дает это сделать наша церковь…
— ???
— Как бы это объяснить. Майне фрау — она, — кивает на жену, — она верующая. А у меня не получается. Она пытается меня приспособить. Но не получается…
— Это как? — недоумевает Дубравин.
— Ну, Александр, как тебе объяснить. Для примера. Поехали мы в поездку в Каталонию. На гору Монтсеррат. Представляешь, посреди зеленой каталонской равнины вдруг прямо в небо взмывает гора. Внезапно так уходит ввысь. Такое вздыбившееся вверх каменное пламя, из которого то там, то здесь видны окаменевшие «монахи», «часовые», «зачарованные гиганты», «девочки», «палец», «верблюды», «слоны», «головы», «колокол», «стул». Ну, в общем, незабываемое впечатление от всего. И фактически внутри этой горы прекрасные древние храмы. Тут поневоле взволнуешься, когда поднимаешься по лесенке к статуе Моренеты. Вроде как благоговеешь. И что-то начинает шевелиться в груди. А потом мы заехали в Каркассон. Это такой восстановленный и отреставрированный средневековый городок. Все там прямо замечательно показано. Как люди жили в начале второго тысячелетия, что ели, во что одевались. И как верили. Там, в Каркас соне, нашли прибежище катары, по-гречески «кафарос», чистые. Они призывали церковь к духовному обновлению. Так вот, в ответ церковь против них объявила Крестовые походы. Представляешь, десятки лет христиане сжигали заживо христиан. И там, недалеко от Каркассона, есть местечко — «поле сожженных». На этом месте сгорело за раз на кострах двести пятьдесят человек. В том числе женщины и дети. Где Христос говорил о том, что людей надо заживо сжигать?!
После этой поездки у меня как отрезало. Больше я в церковь ни ногой. Аллес капут!
— Андрюша, да ты не нервничай! — попыталась успокоить мужа Нэля. — Тебе нельзя. Успокойся!
— Н-да! — вздохнул Дубравин, глубоко впечатленный рассказом друга. — Я тоже не в восторге от многих вещей. Но за нашей церковью такого не числится. Хотя кто его знает, что было, а чего не было? Но чтобы жарить живьем по пятьсот человек — это как-то совсем по-фашистски…
Людка, прислушиваясь к этому разговору, благоразумно помалкивала. Так уж получилось, что после девяносто первого года люди в поисках веры разбрелись кто куда. И она со своим видением жизни, с уроками Бобриной ушла от магистральной линии куда-то далеко в сторону, к будущему. И больше верила в карму, нирвану, потусторонний мир, чем в единого всемогущего, но странного, на ее взгляд, и нелогичного Бога.
* * *
После посещения клиники нетрадиционной медицины они отправились в сам дацан. Сопровождала их женщина-бурятка. Звали ее Майя, и, судя по всему, она была из тех самых женщин, которые, уверовав однажды, становятся вернейшими спутницами святых и пророков.
По дороге Майя, статная, черноволосая, черноглазая бурятка со светлой кожей, несомненно, образованная, все время говорила о Дершиеве. Какой он умный, тонкий, духовный и святой.
А ехали они на синем микроавтобусе, которым управлял абсолютно неверующий водитель-атеист — вихрастый Митяй. Он постоянно подшучивал над их гидом и предметом ее восторгов.
Дорога сначала тянулась через густой лес. С местными хвойными и хвойно-лиственными деревьями. А потом — прямо по берегу озера. Об этом озере рассказано много разных историй. И много легенд. Но в одном уверен и сам Дубравин, и его спутники. Байкал свят. И это место силы.
Асфальт попетлял-попетлял и неожиданно вывел их к небольшому холму. На нем стояло несколько деревьев.
Майя попросила Митяя остановить машину на обочине.
— Это урочище — священное для бурят место, — сказала гид. — И здесь нам надо побурханить. То есть задобрить духов. Чтобы поездка была удачной.
Никто не возражал. Побурханили. Помолились. Выпили по стопарику. Закусили. Оставили духам этого места стаканчик с хлебцем поверх. Повязали на деревца свои разноцветные ленточки.
Дубравин понимал, что участвует в языческом обряде. И потому относился ко всему с юмором. А вот Франк и Нэля… Они были очень даже серьезны. И делали все истово. Вкладывая душу.
* * *
Открылась зеленая долина. А в ней разноцветный дацан.
Дацан гармонично вписывался в природный ландшафт. И казался сначала просто миражом. Главное здание окрашено в алые цвета. Крыша похожа на крылья взлетающей птицы. Кругом статуи святых. Ворота с замысловатым орнаментом.
Подъехали. Вышли. Пошли. По пути встретила их чудная ограда, в которую встроены круглые молитвенные диски. Бурятка Майя как знаток здешних порядков рекомендовала:
— Вы их покрутите. Это будет означать, что вы молитесь.
И собственноручно показала, как это делается.
Все дружно последовали ее примеру. Особенно бойко крутились диски у Франка.
— Чудные у них молитвы, — пробормотал Дубравин, лениво хлопая по дереву ладонью. — Не надо напрягаться. Крутанул. И твоя молитва полетела к небесам. Смешно.
«Впрочем, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не лезь. Ищет Андрюха исцеления у здешних лам. Пусть ищет. А наше дело — сторона», — думал он, с жалостью и любовью поглядывая сзади на согбенную спину и вытянутую из ворота рубашки тоненькую шейку Франка.
Поднялись по ступенькам. И вошли в главное здание дацана. Подивились на разноцветные «ненашенские» изображения грозных демонов. На самую главную статую загадочно улыбающегося Будды.
Александр с удивлением наблюдал за тем, как быстро и просто освоилась в этих стенах его жена. Людка сложила как-то так особенно руки по-индийски. Поклонилась статуе Будды. Зажгла пахучую палочку с ароматным дымком. Установила ее напротив фигуры.
Ему оставалось только размышлять: «Мы так мало знаем о народах, которые населяют Россию, наш общий дом. Вот буряты, к которым мы сейчас приехали. Они буддисты. А что мы знаем об этой вере? Только то, что она пришла откуда-то с Востока. То ли из Индии, то ли из Китая. И все».
А вездесущая Майя тем временем подвела к ним плосколицего монаха с короткой стрижкой и узенькими черными глазами.
О чем-то поговорила с ним по-своему. И он повел Франка к нише, где за стеклом находилось нетленное тело хамбо-ламы, который когда-то, почти сто лет назад, ушел в нирвану, да так в ней и остался. Монах открыл замок на узенькой дверце. И впустил Андрея внутрь ограды…
* * *
От Итигэлова, который, так сказать, ушел в другое измерение, Майя повела их к живому и здавствующему знаменитому ламе Дершиеву.
Они прошли мимо целого ряда дощатых сколоченных щитовых домиков и остановились на порожке перед наружной дверью одного из них.
Дубравин присел на скамеечке возле крылечка. Он не особо заморачивался по поводу поездки. Его журналистская сторона души, конечно, интересовалась всем окружающим, а вот христианская молчала в некотором недоумении. Он привык, что православие — единственная и неповторимая религия. И в ней есть все необходимое для духовного совершенствования человека. И потому все эти экзотические храмы, молодые люди в оранжевых накидках, их песни и движения его мало волновали.
Консультация тянулась долго.
Но наконец Франки вышли. Через пару минут появилась Майя. Осмотрела слегка растерянным взглядом двор и уперлась в стриженый крутой затылок Дубравина.
— Александр Алексеевич! — обратилась она почтительно к нему. — Он зовет вас!
— Меня?! — Дубравин был воистину смущен и как-то озадачен. — Я вроде к нему не собирался… Может, ее? — кивнул он на жену.
— Вас! — почему-то перешла на шепот верная Майя. — Он сказал, что там во дворе сидит один большой человек, прилетевший вместе с больным. И этот человек нуждается в разговоре с ним, с ламой, намного больше, чем тот, который сейчас выходит.
Дубравин взволновался и даже слегка струхнул. Каким-то непости жимым способом лама узнал о его приезде. Хотя почему непостижимым? Майя могла сказать.
К пятидесяти годам всегда есть что спросить о здоровье.
Так что он вздохнул и неторопливо отправился за дощатую дверь.
А там не было ничего необычного. Небольшая комнатушка, заставленная коробочками, статуэтками. По стенам развешены разные травы. Везде изображения Будды, какие-то книги. И надписи на непонятном языке.
Сам лама еще не старый. Голова стриженая, лицо слегка вытянутое, значительное. Брови такие округлые, прямо дугами над глазами. А вот глаза… Глаза интересные. Не узкие щелочки, как у простонародья. А карие и круглые.
«Видно, что в нем крови намешаны! — думал, входя, Дубравин. — Бровастый. И сидит просто». — В его представлении лама должен был сидеть, подвернув под себя ноги, в позе лотоса. А он за столом. На скамейке.
Дубравин, не зная, как поступить, остановился посреди комнаты.
Лама посмотрел на него. И любезно пригласил садиться, показав кивком на скамейку.
Так они устроились напротив друг друга. Оба яйцеголовые, коротко остриженные. И даже в чем-то похожие. Скорее всего, живыми, внимательными глазами.
— Хотите чаю? — произнес лама.
— Не откажусь! — ответил Дубравин.
Лама встал во весь рост. Взял с плитки стоящий чайник позади себя, налил две неглубокие разноцветные (как в Казахстане) пиалы душистого зеленого чая. Поставил и пододвинул ему одну. Потом подвинул поближе к гостю пачку с белым сахаром и еще одну пиалу с сухофруктами.
Дубравин пить не торопился. Ждал, пока чуть остынет.
— С какими заботами к нам? — спросил лама гостя.
— Да вот с другом приехал, чтобы поддержать, помочь. Вы уже с ним встречались.
Лама кивнул головой утвердительно. Да, мол, встречался.
В эту секунду Дубравин заметил, что на стриженой голове ламы, на лбу начали проступать капельки пота.
«С чего бы это? Тут вовсе не жарко», — подумал он. Но продолжил говорить о Франке:
— Ничего врачи не могут сделать. Хотя вроде бы самая передовая медицина у них в Германии.
— Это не вопрос медицины. Это вопрос веры! Вашему другу не хватает веры, чтобы жить. Его душа исчерпала себя. А болезнь эта — она, по нашим представлениям, служит для быстрой эвакуации душ, которые в безверии могут набрать тяжелейшую карму. По-вашему, христианскому — грехов…
Дубравин, никак не ожидавший такого откровенного разговора, слегка опешил. Помолчал. И продолжил:
— Но он хочет жить. Он очень хочет жить!
— Это так! — ответил лама наконец, вытирая пот со лба. — Но хотеть и мочь — разные состояния. У него нет цели! — И добавил: — Давайте я вас посмотрю! Что у вас болит?
— Да я вроде бы здоров. Только ноги болят. Сильно. А в детстве они у меня даже отнимались.
— Дайте вашу руку! — попросил лама.
И когда Дубравин, расстегнув рукав, подал ему ладонь, он аккуратно, мягко взяв его ладонь в свою, стал слушать пульс. Прошла минута. Лама внимательно прислушивался к пульсу и наконец, выдохнув, произнес:
— Я так и думал, ты здоров. Мы делаем диагностику по пульсу. Древняя методика. Но надежная.
Дубравин в это время подумал: «Чего это он перешел на “ты”? Мы с ним вроде вместе коз не пасли!» Но возражать не стал.
А лама добавил:
— А ноги — это кармическое. Эту болезнь ты принес из прежнего своего воплощения…
Дубравин в принципе знал, что в буддизме, как и в индуизме, верят в то, что душа после ухода переходит из тела в тело. Но такой конкретный поворот в разговоре его зацепил за живое! Он набрался решимости и стал спрашивать:
— Я вот все удивляюсь — жизнь моя какая-то странная, беспокойная. Или время это такое? Или я сам? Вот как-то считал — десять ипостасей уже пережил. Кем только не был за эти годы! Солдат. Студент. Рабочий. Журналист. Предприниматель. Политик… И все по полной. Объехал полмира. Почему так? Другие вон, кто со мной вместе учился, — сидят себе в деревне. Водочку попивают. А я, извините, как электровеник… Ношусь по стране и миру… Отчего?
— Ты догоняешь, добираешь то, что недобрал в прежней жизни. Ты умер молодым. Очень молодым. Можно сказать, ребенком. И не успел сделать все, что тебе было положено. Теперь приходится наверстывать упущенное. Но для этого тебе и силы даны… — Лама помолчал секунду, еще раз смахнул пот со лба: — Огромные!
— Вот как? — удивился Дубравин.
— Так! — подтвердил Дершиев.
— А вот сны меня такие еще мучают. Такие яркие, как будто наяву. А может быть, даже более яркие. Это почему?
— Это сны — воспоминания твоих прежних жизней. Бывает! У обычных людей они не проявляются. У таких, как ты, бывает. Ты видишь то, что оставило наиболее яркие впечатления в твоей душе в прошлом воплощении.
— А кем я был? — спросил наугад Дубравин.
— Ты сам знаешь! — усмехнулся ученый лама.
— Знаю! — ответил Дубравин. — С пяти лет я это знаю! Это было на улице. В солнечный день. Мы играли в войну с детьми… Тогда я все понял.
— Ну вот и хорошо! — ответил лама.
— А почему мне люди все попадаются тяжелые, страстные, жадные, наглые, корыстные?
— Твоей душе надо нарабатывать новые качества. Ты очень простой в бытовой жизни. В чем-то слишком доверчивый, наив ный человек. Это, с одной стороны, хорошо. А с другой — плохо. Вот поэтому жизнь учит тебя. Можно сказать, воспитывает, сталкивая с разного рода людьми.
— Да, интересно ты рассказываешь! — задумчиво произнес Дубравин, наконец решившись назвать сидящего напротив ламу на «ты». — А для чего все это мне?
— У каждого человека есть задача в жизни. Чтобы выполнить ее. У тебя тоже.
— И какая же у меня?
— Ты создашь новое учение!
— Кто? Я? Какое учение? Я вообще не ученый, не монах, не проповедник. И конечно, не пророк. Нашему теляти… Вот вы могли бы создать новое учение. Великий лама. Духовные практики. А я кто? Только ищущий покоя.
— И все-таки это так. Ты с друзьями откроешь новую страницу. А я… Я ученый лама. Буду лечить людей. Рассказывать их карму. Это моя задача…
— У меня еще вопрос.
— Какой? Давай!
— А люди? У меня есть несколько человек, с которыми я связан по жизни. Вот, например, Протасов — есть такой. Как познакомились с ним в восемьдесят пятом году, так я с ним никак не могу расстаться. Бывает, что и снится он мне. Или вот моя первая любовь…
— Чего уж проще. Тебя с ними связывает карма. В прошлых жизнях вы были вместе. И чаще всего там завязываются какие-то узелки, с которыми приходится развязываться в нынешней. Так бывает. Если в прошлой жизни ты кого-то обижал — теперь он тебя обижает. Или любовь до безумия. Развязать эту карму можно только любовью, смирением, прощением, заглаживанием тех ошибок, что были когда-то свершены.
Лама помолчал, словно не желая открывать больше того, что сказал. Видно, колебался. Но потом продолжил:
— Скажу тебе, хотя, возможно, это лишнее. Может, сегодня рядом с тобою и души тех, что убили тебя в прежней жизни. И тем себя сгубили навеки. А теперь они служат тебе. Но тебе их надо простить. Чтобы идти дальше…
Потом разговор из высоких материй как-то незаметно перешел на бытовые вещи.
— У нас может быть еще ребенок? — спросил Дубравин, вспомнив о Людке. — Я уже пожил немало. Боюсь, как бы не родился больной.
— Ну, у тебя денег много. Вылечишь! — усмехнулся уголками губ лама.
Допили чай. Дубравин начал собираться. Стесняясь, но все-таки спросил:
— Сколько тебе надо оставить за визит?
— Сколько не жалко, — ответил лама, улыбнувшись.
Дубравин достал из кармана приготовленные тысячи.
Аккуратно положил на столик.
Собрался выходить. Но еще раз спросил о том, зачем они приехали:
— А Андрей? Что с ним будет?
— Если не уверует, не откроет в себе новые горизонты, то уйдет, — спокойно так ответил лама. Потом повернулся, достал коробочку, приоткрыл ее, показал Дубравину черные, как будто из угля сделанные, крупные таблетки:
— Это мой подарок тебе. Они из луговых трав. Придадут еще сил. А я скоро снова пойду в Монголию, собирать травы. Время пришло. Весна.
Дубравин не уходил. Не хотелось уходить от этого удивительного ламы. И он задал еще один вопрос:
— А вот мне во сне часто снится такой большой дом. Иногда он огромный, иногда маленький, уменьшается до комнаты. Иногда в нем все прекрасно. Чисто. А иногда он полон людей и какого-то мусора. Что это значит?
Лама понял его вопрос и спокойно так объяснил:
— Твой дом — это твоя душа! Когда в ней все в порядке, то он чистый, большой, красивый. А когда в ней злые мысли, раздражение — тогда он полон мусора и людей. И его надо чистить…
Дубравин вышел на свет. Снова постоял у дощатой двери. Сожалел, что мало поговорили.
Майя, которая в это время водила Франка с женой и Людку куда-то в книжную лавку при дацане, вернулась.
Людка держала в руках пару новых книг. Дубравину бросилось в глаза название «Джут-Ши».
Майя снова зашла к ламе. Дверь закрылась. Не было ее очень долго. Минут, наверное, двадцать.
И Дубравин, разглядывая в книге картинки человеческих тел с разными линиями жизни, уже начал изнывать и злиться.
Наконец Майя вышла. И попросила Людмилу зайти.
Людка сложила ладони, как индус в намасте. И скрылась за дверью.
Дубравин с Майей остались сидеть на скамеечке у крыльца. Он, любопытствуя, спросил женщину-бурятку:
— Ну и что? Как лама обо мне отозвался?
— Он сказал, что вы страшный человек!
— Чего? — Дубравин изумился и даже обиделся. — Я вроде никого не убиваю, не граблю, не ворую. Верую. Ищу правду Божию.
— Он сказал в том смысле, что вы очень сильный человек! И идете по жизни, как танк. Можете решить любую задачу. Но вы пока не видите свой путь. Хотя постепенно уже начали меняться…
Дубравин предпочел не углубляться в дальнейшие рассуждения ученого ламы. И дождаться выхода Людмилы молча.
Когда она вышла, все, в том числе и вернувшиеся из аптеки Франки, стали расспрашивать:
— Ну что?
— Ну как?
— Что сказал тебе ученый лама?
Но Людмила отвечала уклончиво, стараясь не обидеть и одновременно не подавать поводы для новых вопросов.
— Он сказал, что мне предстоит много путешествовать. И что надо чаще любить мужа, — засмеялась она.
