VI
Толкались на Московской кольцевой часа полтора. Безнадежно ругали того дурака, который строил эту дорогу с ее неудобными развязками в форме больших петель, или «бабочек». Чуть не попали в аварию, когда огромный грузовик начал неожиданно перестраиваться из ряда в ряд. И облегченно вздохнули, когда впереди замаячил синий дорожный указатель на Тулу.
— И сами не едут, и другим не дают! — проворчал сидевший за рулем своей «Лады-Калины» отставной полковник милиции Юрков.
Но бывший подполковник казахского спецназа, а ныне иеромонах не откликнулся. Он слушал вполуха и думал о женщинах, вернее об одной из них: «Хорошо, что мы строжайше запретили этой Вере, этой дурочке, общаться с ним! С этим парнем. И почему девчонки такие глупые? Первый встречный позвал. И на тебе. Она уже готова на край света бежать».
Он посидел молча. Поглядел в окошко: «А может, это хорошо, что девчонки такие глупые. Иначе как бы они влюблялись в нас, если бы были шибко умные? В таких дураков?»
Тут он вспомнил свою первую неудачную любовь, которая так обманула его юношескую преданность. И расстроившись, принялся ругать Лужкова, который не смог, имея «море денег», построить нормальную кольцевую.
Их поиски, можно сказать, вступили в завершающую фазу. Недавно позвонили Юркову товарищи из технического отдела. И сообщили о местонахождении этого Ниязова. В маленькой гостинице недалеко от Тулы.
Теперь они выехали туда. На место. Чтобы взять его в оборот. И выяснить, где находится артефакт. Простенькая комбинация. А все-таки приятно.
Выехали на мост через широко разлившуюся Оку.
Мост не блещет новизной. Полно незаделанных стыков. Водителю приходится внимательно следить за дорогой.
«Тула — интересное название у этого города оружейников, — думал отец Анатолий. — С чем оно связано? Вроде нерусское. Говорят, в этих краях были знаменитые броды, через которые ордынцы переправлялись во время походов на Русь. Переберется орда через реку, а потом рывком преодолевает оставшуюся сотню километров. И выходит к столице Московского княжества. А Тула откуда? Интересно!»
— Маша! А вот название Тула. Оно откуда пошло?
Тихо сидевшая на заднем сиденье Бархатова ответила быстро, будто думала о том же, о чем и он:
— Я об этом где-то читала. В Орде была такая ханша — мать нескольких ханов. Очень влиятельная женщина. Звали ее Тайдула. И поселение это было названо по ее имени. А потом стали сокращать. Была Тайдула — стала Тула.
— А это не та Тайдула, которая ослепла? И наш митрополит Алексий совершил чудо? Приехал в Орду и вылечил ее! — вспомнил историю Анатолий.
— Не знаю! Может, та. А может, и не та. Дальше от этих мест, за Рязанью, уже было Дикое поле, где обитали степняки.
Наконец трасса привела их к кольцевой дороге вокруг Тулы. Город с его зданиями начал оставаться слева в стороне. А они, завернув с главной дороги на перекрестке вправо, подъехали к раскрытым воротам, на которых виднелась горделивая надпись «Гостиница-спа». Странное такое строение. «Роскошный» придорожный спа-отель. Явление, возможное только в России.
Заехали во двор. Бархатова осталась в машине ждать. Казаков вооружился травматикой. Юрков взял с собой электрошокер и баллончик с перцовым газом.
Они рассчитывали на внезапность своего появления. Застукают. Задержат. Обыщут. И найдут где-нибудь в сумке под кроватью ценный экспонат.
Но человек предполагает, а судьба располагает. Оказавшись в чистеньком холле, они подошли к дежурному, стоявшему за стойкой под круглыми часами за спиной.
Анатолий, пока Юрков разговаривал, разглядывал часы. И удивлялся. Было чему. Они показывали разное время в разных городах мира. Тут было московское, парижское, лондонское, нью-йоркское и еще бог весть какое.
«Это понты. Чем мы хуже какого-нибудь Гранд-отеля в столице?!»
Порывшись в компьютере, прилизанный портье заявил им, что такой постоялец у них действительно ночевал, но уехал рано утром:
— Странный был. Приехал ночью. В два часа. Поспал чуть-чуть. А потом снялся. Как будто с цепи сорвался… И завтракать не стал. Хотя я ему предлагал…
Видно было, что портье даже расстроен таким небрежением гостя к их гостинице.
И хотя у них уже было фото, Юрков спросил на всякий случай:
— Как он выглядел?
— Да симпатичный такой парень. Современный. Что-то в нем есть такое восточное. Волосы длинные. До плеч. Зачесаны назад. Глаза миндалевидные. Бородка. И говорит так вкрадчиво. А одет обычно. Джинсы. Ветровка с капюшоном…
Облом.
Они вышли на крыльцо. Постояли на резиновом коврике. Юрков позвонил кому-то из своих. Анатолий знал, что отставники никогда не расстаются со своей агентурой. И она им помогает работать дальше.
На лице Евгения после того, как ему перезвонили, появилась гримаса разочарования.
— Сигнал пропал, — сказал он Казакову.
— Какой сигнал? — спросил иеромонах.
— Сигнал от телефона, по которому мы его вели. Доехал до трассы М-4. И пропал. На лукойловской заправке.
— Может, выключил телефон?
— Трубка, она и выключенная дает сигнал. Скорее всего, он понял. И изолировал ее. Скрылся, гад. Хотя мы его все равно достанем. Машина-то его не испарилась. А на трассе везде натыканы камеры. Номер и марку мы знаем. Так что никуда ты не денешься, голубчик от большого брата…
Но пошли они несолоно хлебавши.
Только они начали спускаться по ступенькам, как снова раздалась издевательская в данный момент мелодия юрковского сотового телефона «Гром победы, раздавайся».
Глядя на то, как меняется выражение круглого лица Юркова, Казаков понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее.
— Сказала? Она. Вера! Не может быть! Что же нам теперь делать? Ё-моё! — Уже открыв дверь в салон автомобиля, Евгений остановился.
— Что там приключилось? — нервно спросил отец Анатолий, которому не терпелось побыстрее добраться наконец до этого говнюка, доставившего им столько хлопот и оторвавшего его от устоявшейся привычной жизни в монастыре.
— Наместник звонит, — коротко отвечает, не отрываясь от трубки, Юрков. И лицо его снова принимает озабоченное выражение. — Ни фига себе! Как она могла?! Да ее за это надо привлечь! Любовь! Какая любовь?! Отодрать ее, как сидорову козу!!
Наконец разговор закончился на этой утверждающей ноте. Юрков зло схлопнул свою «раскладушку» и одновременно растерянно и резко сказал:
— Эх, Вера, Вера! Дура ты набитая! Наивная дура!
Потом пояснил Казакову:
— Отче, такое дело. Овечка наша призналась на исповеди архимандриту… Он сам ее исповедал… То есть допросил, по-нашему… Что после нашего допроса она долго думала, переживала, сомневалась, курва такая, и в конце концов позвонила, передала этому сраному ваххабиту, что его ищут! Мол, ему лучше самому прийти. С повинной. Такие дела…
— И давно это выяснилось? — спросил Казаков.
— Да вот сейчас, наместник мне сразу позвонил. Получается, что он теперь предупрежден!
— Ну да!..
* * *
Поехали в Тулу. Юрков покинул их на стоянке у управления.
Не было его долго. Но через пару часов он вышел обнадеженный. И показал с порога поднятый палец вверх:
— Тяжелые тут люди! — заметил он, усаживаясь за руль. — Но в конце концов капля камень точит. Нашелся знакомый. Вместе работали. — И добавил уже по делу: — Нужный нам «Рено Логан» исчез с трассы «Дон», свернув на старую дорогу на Богородицк. Там его засняла передвижная камера, выставленная по дороге на Епифань. Превысил скорость, засранец…
— В этом районе, кстати говоря, — замечает Бархатова, — расположен государственный природный музей-заповедник «Куликово поле».
Она достала свой модный телефон и настроила по нему карту дорог.
— Заповедник создан пятнадцать лет назад и включает в себя несколько музеев. В Туле, Епифани и селе Монастырщина. Обширная территория. Охранная зона — около двадцати тысяч гектаров. Куликово поле — первое ратное поле России.
Восхищенный и слегка озадаченный тем, как глубоко вошли технологии в жизнь людей, иеромонах Анатолий заметил:
— Значит, наш басурман побежал туда. Там его надо искать.
— Где нет камер видеонаблюдения. Не достает сотовый сигнал, — добавил Юрков. — Впрочем, он его уже скрыл.
— Ну что, поехали? — спросил Казаков.
— Сейчас позвоню кое-куда. Предупрежу. Если он выедет где-нибудь на трассу, чтоб нам сообщили. Ну а мы уже сами ножками, ножками. Места там шикарные. Но особо нигде не спрячешься. Села бедные. Народу немного. Чужак всегда на виду.
— А у меня там в храме служит старый товарищ. Отец Алипий. Заодно и повидаемся, — обрадовался отец Анатолий.
— Тогда тронулись!
И видавшие виды «Жигули» полковника в отставке выехали на дорогу.
— Вы знаете, какое у этого парня погоняло? — обратился к пассажирам Юрков.
— Какое?
— Челубей! Такой вот у него позывной.
— Н-да. Интересно.
— Я тоже так думаю.
«Лада» прошла по старой трассе, проскочила мимо остановки автобуса, сделанной в виде древнерусского шелома, и наконец свернула на Епифань. Тихий городишко, появившийся через несколько веков после Куликовской битвы.
Но Епифань они не удостоили своим вниманием, потому что на посту ДПС инспектор, которому Юрков показал свое удостоверение, сказал:
— Узбек ехал. Спрашивал дорогу до Монастырщины. Я его и запомнил потому, что ехал на иномарке. Вишь, гастарбайтеры уже начали у нас тут обживаться. Оседать. Лет пять тому назад приезжали — были голь перекатная. А теперь на иномарках разъезжают…
Но Юркову было неинтересно слушать дальнейшие сетования гаишника, который от скуки готов был распинаться еще час.
Он втиснулся обратно в свои «Жигули», и они погнали вперед. К Монастырщине.
По ходу дела прямо в салоне шло некое импровизированное совещание. Говорил Юрков:
— Понятно, что сейчас он съехал с дороги, с трассы «Дон», только потому, что ему надо уйти от наблюдения. Телефон выключил. Заизолировал его. Теперь ему надо спрятаться от камер. Но дальше — по проселочным дорогам — куда он уйдет? Он все равно выйдет на трассу. Значит, ему надо избавиться от машины. Чтобы уехать отсюда незаметно.
— А может, он поменяет номера? — предположил Казаков.
— Иномарка! «Логан!» Вычисляется элементарно. Так что вряд ли!
— Тогда надо понять, где конечная цель его дороги! Куда он устремляется. Судя по его звонкам и связям, он хочет свалить из страны. Куда?
— Скорее всего, туда, куда звонил. В Турцию. У нас с ними безвизовый режим. Самолеты летом летают из многих городов. Вот он возьмет или уже взял билет. Сдаст копье в багаж. И свалит! — предположил Юрков.
— Правильно рассуждаешь, товарищ! — сказала Бархатова, молчавшая до сих пор. — Очень интересная версия. Будем принимать ее за основную. Тогда он должен стремиться к аэропорту. Желательно к ближайшему, откуда чартеры летают в Стамбул или Анталью. Так легче затеряться среди народа. Отдыхающего.
— И есть еще одна немаловажная деталь, — продолжил мысль Юрков. — Насколько я знаю, в московских аэропортах багаж просвечивают. И стало быть, там могут обнаружить копье. А в таких провинциальных, как, скажем, в Липецке, Воронеже — можно проскочить. Вот мне кажется, он и едет в эту сторону.
— И что из этого вытекает? — спросил и сам себе ответил Казаков. — А из этого вытекает, что его надо ловить на месте. В аэропортах.
— Да, на трассу он может выехать где-то километров через сто пятьдесят. А там и Воронеж рядом! Заехал в аэропорт и тю-тю.
— Значит, нам надо выяснить, когда из Воронежа есть рейсы в Турцию. И ждать его там.
— А вдруг он на ближайший рейс не сядет. И будет ждать следующий?
— Надо разделиться! — предлагает Мария Бархатова. — Кто-то останется здесь, в Монастырщине, и будет искать его в этих местах. А кто-то должен ждать его в аэропорту.
— Ну, тогда сама жизнь решает, — отвечает Юрков. — Я в Воронеж. А вы можете остаться здесь. Проехать по селам. Будем поддерживать связь и координировать действия.
— Ну, ты же нас не высадишь посреди дороги? — с надеждой в голосе спросил иеромонах.
— Тебя, может быть, и высадил бы. А вот Марию — никогда! Кстати, Маша, вы можете ехать со мной. Он и один здесь справится, — лукаво поддразнил Евгений.
— Да я, пожалуй, останусь здесь, — серьезно, не уловив иронии, заметила Бархатова.
У Казакова в этот момент в душе вспыхнула прямо какая-то мальчишеская радость. И ликование. Глупое, давно забытое счастье, что эта интересная, умная и несомненно сильная женщина будет с ним рядом. И он сказал торопливо:
— Тогда давай к отцу Алипию. Надеюсь, он не откажется нас приютить.
* * *
Промелькнули названия придорожных сел: Вишневая, Милославщина. Дорога тянется через степи, балки и овраги.
Наконец проскочили через мост над речкой Непрядвой. Повернули по указателю «Монастырщина».
Завиднелся уже недалеко музейный комплекс. А рядом с ним и краснокирпичный храм на зеленом лугу.
Храм непростой. Зеленый купол похож на воинский шлем с православным крестом над ним.
А вокруг простор такой, что можно задохнуться.
Подъехали на стоянку, что возле музейной экспозиции. И минуя ее, сразу пошли к храму. А там — батюшки мои! На крыльце храма Рождества Богородицы стоит отец Алипий. Сухонький, сгорбленный, с трогательной косичкой на голове и седой интеллигентской бородкой. Только глаза молодые, живые, думающие. Всплеснул рукавами:
— Анатолий! Какими судьбами? Я слышал, ты живешь в обители! Иеромонах! Спасаешься!
— Все так! Все так! — Анатолий и сам, честно говоря, не знал, что так обрадуется старому знакомому.
— То-то матушка моя обрадуется! Я ей много о тебе рассказывал. О судьбе твоей. О жизни непростой. Надолго ли?
— На денек-другой!
— Зря! Зря, здесь у нас благодать. Душою отдохнул бы!
Зашли в храм. Прочитали молитву.
Даже атеист Юрков — и то обмахнулся на всякий случай щепотью.
Но прошло минут десять — и засобирался:
— Вы оставайтесь, а я попилил в Воронеж. Надо его перехватить.
— Да отобедайте хотя бы с нами! — попробовал удержать его Алипий.
Но тот ни в какую.
— Дела! Дела! Тороплюсь! — и колобком покатился к автомобилю.
— У него, правда, дело. Срочное. И сложное. У меня тоже. Потом расскажу, — объяснил Анатолий.
Юрков уехал. А они остались.
Отец Алипий со времен их последней встречи изменился. И перемены — и в образе жизни, и в образе мыслей — были видны налицо. Видимо, последние тучные годы как-то сказались и на сельских священниках. Разбогатели прихожане, община — легче стало жить и им. Так что подвез он их к своему дому на «Жигулях». Молочно-белая «пятерочка» — это, конечно, не иномарка, но в пространстве перемещалась бойко.
А в доме тепло, радушно встретила матушка. Умаявшаяся, полная, простая, но счастливая женщина. И четверо на лавках. Две девочки, два мальчика. Большая, дружная, ладная семья.
Взглянул на них Анатолий и вздохнул. Позавидовал. Глазенки сверкают. Возятся в своем углу. Строят что-то. Заводила — старший.
Посадили обедать. На обед — красный украинский борщ. Салат простой из мясистых помидоров и огурцов с постным маслом. На второе — картошка толченая. И по кусочку жареной рыбки. С Дона.
Отец Алипий пояснял:
— Все свое. Все свое. С огорода. Рыбку принес Колюшка. Вот святой человек. Простой деревенский паренек. А душа чистая, как родник. Когда к нему ни обратишься — всегда поможет.
Здесь она, Святая Русь. Притаилась в этих бескрайних степях. Задонщина.
Так слово за слово — разговорились. О жизни. Отец Алипий уже не жалуется на тяготы. У него теперь другие проблемы:
— Ужас какой-то настал. Шлют и шлют инструкции, указивки, требования. На все дай отчет. Сколько крестил. Сколько отпел. Сколько привел к вере. Бесконечные инструкции-разъяснения. Бюрократия такая, что десять лет назад и не снилась. Успевай только отписываться и отмахиваться. Дошло до того, что требуют отчет о том, сколько причастил. А мне кроме писания отчетов надо еще и мирскими заботами заниматься. Семейство дай бог! И ладно бы на пользу все эти отчеты шли, а то так. Соберут и отправят, что в корзину, что наверх. Бумажное время. Не продохнуть!
— Да, — вздыхает гость. — Церковь обюрокрачивается!
— Вот и говорю, милый ты мой человек! Все от недоверия. Наш архиерей Николай — тот прямо так и говорит: священникам доверять нельзя. У них семья, дети, внуки. Им жить надо! А я только Богу и церкви служу. Хотя кто знает, чья служба Богу нужнее — наша или монашеская?! — как-то так робко замечает Алипий.
— У кого сердце чистое! — примирительно говорит Анатолий. — Тот Богу лучше служит. Монахи тоже всякие бывают!
— Вот и я говорю. Что ж мы, второсортные, что ли? Я, например, как человек, преображаюсь, когда веду литургию. Такую радость Господь дает. Такую силу, что горы сдвинул бы!
— По вере твоей будет дано тебе!
— Да, точно, точно. Благодаря Господней милости и существуем! — заметил Алипий. Потом добавил о заветном: — И вот, когда идет причастие, чувствуешь в себе некое преображение. Нет между человеком и Богом никого. Прямо чувствуешь присутствие Господа!
Пауза. Посидели. Помолчали.
— Я так понимаю, — тихо так и проникновенно заговорил отец Алипий. — Основа церкви — приход. Корень ее. А приход никого не интересует. Что происходит? Как священник трудится? И эту корневую систему никто не обихаживает. Не ухаживает за нею. Она отсыхает. Уж как я стараюсь! Изо всех сил. Без подмоги. А число прихожан не растет. Остановилось. И это проблема. Умрет приход — не будет и церкви.
Что мог сказать в ответ этому мужичку, этому подвижнику он, иеромонах Анатолий? Чем утешить его печаль? Он только подумал: «Да, правду говорил схимник: опечаленная страна Россия».
Здесь, в отдаленной деревне, в голове его роились разные мысли, которые там, в монастыре, где он провел столько лет, были бы названы опасными: «А ведь белое духовенство, которое по своей природе ближе к жизни, ближе к народу, стоит в своем подвиге выше нас — монахов. У него забот полон рот. Он и семью кормит, и архиерея. И Богу служит. И народ на правильный путь наставляет. И все один.
Непросто душу свою сохранить в борьбе один на один с бесами. А здесь, в заботах дня, как он умудряется сохранить ее? И что в итоге? Ни званий церковных, ни должностей, ни наград он не получит.
Времена очень даже переменились. А порядки все те же. И неужели любовь, которую человек испытывает к женщине, к своей семье, — это какая-то не та любовь? Второсортная, мешающая ему духовно расти?! Ох, что-то не верится мне! Ведь Бог сказал людям: “Плодитесь и размножайтесь!” А монах, зажавшись в своей келье, всю жизнь сражается против этой Божьей заповеди. Получается, против Божьей воли?»
* * *
Но застолье застольем, а дело торопит. Анатолий в двух словах постарался, не вдаваясь в подробности, рассказать, по какому такому важному поводу попали они в эти края. И что ему надо от отца Алипия. Так что отдыхать после обеда не пришлось. Уговорились начать поиски прямо сейчас.
Женщины остались, а мужики сели на все ту же молочно-белую «пятерку» и поехали по окрестностям.
«Рено Логан» с московскими номерами — не иголка в стоге сена. В карман не спрячешь. Так что шансы есть.
Перво-наперво зашли, конечно, в музей. Пока Алипий разговаривал, Анатолий погрузился в атмосферу. Прошел по залам. Разглядывал экспонаты. Особенно его удивил полный конский доспех на втором этаже. Он полностью покрывал коня степняка и делал его «бронированным». А он-то считал, что такие были только у рыцарей. На Западе.
Анатолий, в котором заиграла казачья кровь, даже прикинул, как бы он сам гляделся в бехтерце, остроконечном шеломе и на таком «бронированном» коне? Он долго стоял и у картины, изображавшей героя Куликовской битвы Александра Пересвета. Думал: «Удивительная судьба! И как все повторяется! Сначала воин. А потом монах!» И неожиданно: «Как и я!»
Он даже прикоснулся к железной кольчуге под портретом.
Но его тут же остановил строгий голос дежурной:
— Товарищ! Экспонаты трогать руками нельзя!
Тем временем отец Алипий опросил этих невидимых свидетелей истории — экскурсоводов.
Но вспомнить они ничего такого не вспомнили. Много людей. Много машин. Все идут и идут. Был ли такой человек? Или не был? Бог его знает!
До самого вечера они с отцом Алипием перемещались в этом обширном пространстве. Ездили по окрестным деревням. Уже в сумерках, когда алая полоса солнца на западе начала таять за степью, вернулись домой.
Но отсутствие результата — это тоже результат.
Повечеряли чем Бог послал. И отец Алипий уже предложил им располагаться в детской комнате. А ребятишек забрать к себе. Но Анатолий, понимая, что неудобно ему, монаху, спать в одной комнате с женщиной, спросил потихоньку:
— А у тебя сеновал есть?
— Конечно! Без коровы как тут такую семью прокормить? Без кормилицы-то!
— Постели мне на сеновале!
— Ночью холодно будет!
— Да ладно! Я привычный, — ответил иеромонах.
— Ну, на сеновале так на сеновале.
* * *
И вот он лежит на душистом сене. В открытое окно сеновала Анатолию видно яркое звездное небо. Он ищет уже привыкшим к темноте взором знакомые созвездия. Но ничего толком вспомнить не может. Разве что Полярную звезду.
«Все забывается», — думает он, вглядываясь в мерцающий космос.
В ночной тишине слышен неумолчный шум сверчков, изредка перебиваемый лаем собак и шорохом крыльев летучих мышей. Где-то за стеной шуршит мышь. Иногда вздыхает в темноте буренка.
«Господи! Как прекрасен созданный Тобой мир! Эти звезды. Облака. Травы, которыми так пахнет из степи. Ведь рай! Рай — наша земля! И почему мы никак не можем жить в этом раю, в мире, красоте, любви и покое?! Почему, Господи?
И вот здесь, на этом поле, семьсот лет назад сошлись сотни тысяч людей. И убивали безо всякой пощады друг друга во имя своих богов и амбиций.
Сколько же здесь душ отлетело на небеса! Сколько народа полегло! И наших, и татар. Почему, Господи?!»
Он уснул, будто растворился в этом просторе, в этих ковыльных степях. Душа воина и монаха начала свое странствие в поднебесном мире.
«Пересвет! Пересвет!» — кто-то дергал и толкал его в плечо.
И он пробудился. Из того сна в этот сон, в котором он не иеро монах Анатолий, а схимонах Александр Пересвет. Открыл во сне глаза. И душа его заполнилась чем-то, что называется радостью и благодатью. И еще знанием. Того, что сегодня он умрет. И смерть эта будет не в постели. А на поле битвы.
И от этого знания ему еще радостней. Он стар. Жизнь его подходит к финалу. А что может быть лучше и прекрасней, чем умереть в бою за свой народ?! За веру православную! И оказаться на небесах. Жить в мире с Господом.
Наконец-то сбудется то, о чем он мечтал, творил молитву в храме. О чем он поведал великому старцу Сергию, который и послал его, смиренного инока, сюда, на поле брани.
И опять во сне чудятся голоса: «Пересвет! Пересвет!»
Он слышит гул. Топот копыт. И видит, что по земле там, вдалеке, движется черное облако. Как черный вихрь, оно наползает на травы Куликова поля.
А он уже на коне. И чувствует, как нервная дрожь пробегает по атласному боку гнедого…
И вдруг тревога пронзает сознание Пересвета-Анатолия: «Копье! Где мое копье?» — то, которое ему дал с пастырским благословением великий старец. И повелел беречь как зеницу ока.
Ах, вот оно! Висит на ремне. Блестит солнце на самом кончике его острия. Этим копьем он и сразит зло. Зло, которое воплощено теперь в этих всадниках, покрытых пылью с саадаками и колчанами стрел за спиной.
Пересвет окидывает взглядом наше войско. Лица все свои, родные, простые. За них ему предстоит сегодня умереть. За этих москвичей, суздальцев, новгородцев, владимирцев, которым еще только предстоит стать русскими, скрепив этот союз здесь кровью.
Вот он наконец увидел и того, с кем ему предстоит сразиться. Великан Челубей. Доспех сидит на нем как влитой. И сам он черной глыбою возвышается на коне. Но копье — копье Челубея — такое огромное. Оно метра на полтора длиннее, чем его собственное.
«Не достану! — думает Пересвет. — Не даст. С ходу этим копьем он вышибет меня из седла. И я даже не доскочу до него… Что делать?»
«Сними доспех! Останься в схиме!» — Голос прозвучал так явственно, что он оглянулся, чтобы увидеть того, кто это сказал.
Но вокруг никого не было.
«Ангел Господень, что ли?»
Он понял подсказку. Медленно слез с коня. Дал подержать его юному отроку, который был приставлен к нему.
— Ослябя! Помоги расстегнуть панцирь!
Ослябя, товарищ боевой юности, понял его без слов.
При столкновении на встречных курсах длинное острое копье Челубея не упрется в панцирь и не вышибет Пересвета из седла, а пройдет сквозь тело, как нож по маслу. И они сойдутся настолько близко, что Пересвет достанет его своим копьем, которым благословил его на бой игумен.
Обшитый бляхами панцирь Пересвет отдал отроку:
— Надень! Он спасет тебя в бою!
Перекрестил его. И уже в одной черной схиме с крестами и в куколе взгромоздился на коня.
Татары уже рядом. Как осиный рой жужжат, повизгивают, носятся перед мертво молчащими и твердо стоящими на земле рядами ратников.
Сто пятьдесят лет поражений и унижений, слез, крови, рабства уже на генном уровне породили страх перед степняками. И он знает, что только его подвиг может сейчас вдохнуть в них волю к победе, к жизни. Открыть великую дорогу для этого особенного, затерянного в лесах и снегах народа.
Мурза Челубей выехал из ряда своей сотни и, оглашая рыком степь, потрясая огромным копьем, стал звать на бой поединщика.
Пересвет осенил себя крестным знамением. И потихоньку тронул поводья.
Высокий седой ковыль стелется под ноги его коня. Бежит навстречу так, что ветер в ушах, степь.
Удара в грудь он даже не чувствует! Ощущает только сильный толчок, отдающий в руку и плечо, от своего копья. Мелькают круг лые от удивления глаза басурманина. И еще он успевает краем глаза увидеть, как заваливается назад богатырская туша мурзы. Выскакивает из стремени его пыльный рыжий кожаный сапог…
Анатолий просыпается в темноте. Так же светят, сверкают над головой звезды! Только созвездия над ним уже другие. И луна серпиком взошла над спящим селом.
И чудится ему, что где-то там, за рекою, в темноте, и поныне горят огни татарских костров. Ржут степные кони. А теплый ветерок доносит до него из глубины веков голос павших на этом поле предков. И степной седой ковыль будто шепчет, повторяя за ними: «Пересвет! Пересвет! Пересвет!»
Так и лежит он до утра, пока лучи восходящего солнца не стирают картину звездного неба. И новый день открывает, распахивает ему свои объятия.
* * *
После завтрака, с утра пораньше они снова выехали на по иски. И как ни странно, сегодня им сразу повезло. Какой-то «дед-салопет», выгонявший из ворот своего дома коз на пастбище, после приветствия с ходу подкинул им идею. Чуть шамкая беззубым ртом, он объяснил:
— Машину я такую не видел. Но вам пошоветую съездить к туристам. У них там палатошный городок.
— Где? — уточнил Алипий.
— Та где Дон с Непрядвой шливается. Там, почитай, кажный год туристы стоят. Лагерь у их там. И много разного народа наезжает. Бывает, десятка три-четыре машин стоит на стоянке.
Через четверть часа они были уже у лагеря. И правда, стояло тут полтора десятка разномастных автомобилей. И среди них «Логан». Но с другими номерами.
«Похоже, этот парень сообразительный. Понял, что не только по трубке его можно запросто отследить».
В общем, по всем приметам машина та. А вот номер.
«Надо подождать, понаблюдать за нею. Ну а когда хозяин появится — поговорить!»
Так и решили сделать. Поставили «пятерку» в ряд. И стали ждать.
Утреннее солнце уже начало припекать, а владелец все не появлялся. В общем, истомились они с Алипием. И через пару часов такого бесплодного ожидания решили разделиться.
Отец Алипий как местный житель, да еще и священник, должен пойти в стоящий рядом палаточный лагерь. Поговорить с администрацией, посмотреть на месте, что да как. Поискать хозяина машины там.
А Казаков будет продолжать свою вахту.
Так и сделали.
Анатолий, приоткрыв дверцу, наблюдал за тем, как священник подошел к штабной палатке. И заговорил с поварихой — местной женщиной необъятных размеров и высокого роста. Этакой богатырь-бабой.
Та внимательно слушала его. Кивала. Потом ответила, показывая рукой в сторону виднеющейся полоски воды.
«О чем они там говорят? — тревожился Казаков. — Что она ему показывает?»
И в этот миг он наконец заметил. Тонкий белотелый юноша с черной бородкой и нежными чертами свежего личика. Только слегка раскосые, миндалевидные глаза указывают на смешение кровей. Парень бочком, бочком уходил от дальней палатки и, забросив за плечи на ходу рюкзачок, устремился к стоянке.
«Он!» — понял Анатолий. И бросился наперерез.
Казаков, конечно, изучал рукопашный бой, знал по роду своей деятельности немало приемов. Но большой боевой и жизненный опыт привел его к тому, что он, как и американские полицейские, выработал простые правила: «Если нарушитель прет на тебя с голыми руками — возьми дубинку. Если у него в руках нож — достань пистолет. А если он вооружен пистолетом — то вытащи из багажника винтовку или дробовик…»
Анатолий не стал изменять принципу. И рванул наперерез с резиновой битой в руках. Но финальная схватка не состоялась. Ниязов увидел бегущего наперерез человека и рванул от машины в сторону.
Напрасно погнался за ним Казаков. Возраст не тот. Огрузнел бывший спецназовец. И не смог догнать быстроногого сукиного сына.
Тот оторвался от него. И скрылся в густых кустах, росших на берегу Непрядвы.
А там попробуй его найди!
Он, правда, попробовал. Но черта с два!
Хитрый узбек как в воду канул.
Вернулся отец Анатолий к Алипию, который уже ждал его у машин.
— Упустили? — разочарованно спросил священник.
— А! — махнул рукой Казаков. — Не догнал. Где они, мои годы молодые?
— Что делать будем?
— Подождем!
— Он не придет! Пуганый заяц. Не вернется.
— Давай вскроем машину! Осмотрим. Снимем с двигателя карбюратор. Чтоб не уехал ненароком.
Вскрыть автомобиль для специалиста — минутное дело. Осмот рели машину. Ничего не нашли.
«Что он, дурак, — оставлять вещи?»
Предупредили администратора и дежурного по лагерю. Чуть что — звоните!
Позвонили Юркову. Рассказали, как было дело. Тот посетовал. Но обнадежил их: «Я тут всех на ноги поднял! Негласно. Не уйдет!»
Дай-то Бог!
* * *
В доме у Алипия застали лубочную картинку. Пахнет тестом и яблоками. Окруженная детишками — «круглолица, бела, словно тополь стройна» — Мария Бархатова печет пироги и плюшки к обеду. И по всему видно, что все счастливы, веселы и довольны от этой общей возни на кухне.
Видно, что и раскрасневшаяся, разрумянившаяся от огня Мария, как рыба в воде, в этой атмосфере любви и обожания. Ей даже весело. Так весело, что огорченный неудачей Казаков поддается общему настроению. И на душе у него светлеет. Глядя на ее испачканную мукой щеку, он думает: «Среди этих галдящих, суетящихся детей и есть истинное дыхание Божественной радости жизни. И я бы мог так. Жить в любви».
Она оглянулась. И по ее глазам он понял, что они думают об одном и том же.
