День не заладился с самого утра. На «разводе», где назначают на послушание, игумен сообщил ему весть:

— Отец Анатолий! А тебя вызывает владыка. Сегодня же отправляйся в епархию.

Вот новость. Как с горы камушком покатился. И в воду. Бултых!

А он собрался сегодня сходить в соседнее село.

Но приказ есть приказ. Монах — как солдат. Услышал. Встал. Отряхнулся. И пошел выполнять. На то и воля существует. Или Бога. Или архиерея. Что, в сущности, для него все равно. Надо — значит, надо!

Через пару часов на попутной машине прибыл он к резиденции митрополита.

Сегодня его никто не томил в приемной. Грозный владыка принял его милостиво и сразу. Старое не вспоминал. Как они поговорили тогда о том, кому что положено.

Тоже ведь живой человек. И есть у него своя история, которую нет-нет да и вспомнит кто-нибудь из давно монашествующих. Тот же дедушка Лука. Он-то и поведал когда-то Анатолию, как попал отец Никон в монастырь:

«Был молодой парень. Полюбил всей душой девушку. И пошел служить в армию. И пока он тянул лямку, девица закрутила роман с другим. Да и вышла замуж. Он вернулся. А она опять к нему. А Никон уже тогда был шибко верующим. И твердо заявил, что так делать — большой грех. Отказал ей во взаимности. И девка стала мстить. По-бабски. Заговорами. Колдовством. Начал он находить то иголки заговоренные, то еще какую нечисть. И от этого бесовства начал сильно болеть и чахнуть. Но к ней не вернулся. А нашел спасение в монастыре. Где со временем и стал монахом. И суровым архиереем».

За долгие годы в монастырях иеромонах Анатолий услышал немало таких историй. И сделал вывод: редко попадают сюда счастливые люди. Чаще идут от неустроенности, чтобы врачевать какие-то душевные раны. А еще он понял, что в замкнутой атмо сфере мужских коллективов всегда складывается свой особый мир. Полный преданий, легенд, мифов, несбывшихся надежд, неизвестных миру героев, чародеев, ясновидящих и святых.

Владыка напоил его чаем, задал ему пару вопросов и повелел:

— Поедешь в Н-скую лавру. Там в музее похитили одну важную вещь. Можно сказать, реликвию. Поступишь в распоряжение архимандрита Михаила. Он скажет, что надо делать!

Анатолий хотел было спросить: почему, мол, я? Но не успел. Архиерей насупил густые брови. И как будто прочел его мысли:

— Ты в свое время был следователем в КГБ. В этом деле кое-что понимаешь. А дело важное, секретное. Как сейчас говорят — резонансное дело! Внимание не привлекай. Ни с кем не обсуждай. Поезжай прямо сейчас!

Отряхнулся он. Быстро получил у казначея деньги на командировочные расходы. (Что, кстати говоря, сказало ему больше о важности дела, чем слова архиерея.) И не мешкая, отправился на вокзал.

Сидя у окошка в электричке и почитывая Житие святого Серафима Саровского, отец Анатолий по старой привычке внимательно наблюдал за окружающими. А посмотреть было на что. Бесспорно, за те долгие годы, что он провел в уединенном монастыре, люди разительно изменились. Одеты намного качественнее, чем раньше — в девяностые. Почти у всех в руках какие-то особенные телефоны с огромными экранами.

Исчезли многочисленные попрошайки. И сама электричка другая. Быстрая, удобная, с отдельными местами.

И еще он заметил, что и сам он вызывает неподдельный интерес окружающих. Так как ловит на себе любопытные, удивленные, сочувствующие, скептические взгляды.

«Что они думают, когда видят монаха? — спрашивает отец Анатолий себя. — Наверное, им кажется, что я не такой, как они? Особый. Может, думают: мы грешные, а вот монах, он человек святой! Ох, ошибаются же они! Все мы грешные. Все, кто на земле. А святые, они на небесах».

Но вывод из этих мыслей сделал практический. Сейчас разрешено в миру священникам одеваться в обычное платье. Вот все и пользуются этим. «Надо и мне испросить благословение, чтобы для поездок завести что-то. Коли дело секретное, то лучше так-то не светиться!»

Через широкие ворота мимо белостенных башен по мощенной камнем и политой свежим дождичком мостовой вошел он вечерком в этот знаменитый и богатый монастырь.

По-хорошему ему бы надо зайти в соборы, помолиться да приложиться к мощам, но время торопит. А его уже ждут.

Это молодой монашек со скучным прыщавым лицом и жалким подобием бороды. Встретил и сразу повел к настоятелю.

У настоятеля широченные плечи под рясой. И рыжая борода лопатой. Но все равно видно, что он моложавый. И грустный — по глазам под очками. И еще, судя по голосу, простуженный.

Благословились. Поздоровались. Через несколько секунд, к своему удивлению, отец Анатолий обнаружил, что в такое позднее время в кабинете архимандрита находятся еще два человека.

В глубоком кресле сидела коротко стриженная женщина с бело-розовой кожей, что выдавало в ней уроженку северных областей России. Одета в джинсы и хорошего качества куртку.

«Видно, тоже с дороги», — отметил иеромонах.

А напротив нее — круглолицый мужчина. Этакий добродушный, усатый, с полуулыбкой — колобок. Один шар (голова) поставлен на второй (тело).

Увидев некоторое замешательство на лице Казакова, архимандрит поспешил представить гостей друг другу:

— Иеромонах Анатолий! В прошлом следователь Комитета государственной безопасности.

Анатолий не стал поправлять отца Михаила и объяснять, что в девяностые ему приходилось больше воевать, чем расследовать. Если архимандрит так сказал, значит, так надо. Он свое дело знает. На такое место абы кого не поставят.

— Мария Бархатова! — представил даму настоятель.

Соблюдая этикет, женщина привстала, подала ему крепкую ладонь. Ладонь была теплая и энергичная. И странное дело, после ее пожатия иеромонах успокоился. (До этого он слегка нервничал и все пытался представить, что его ждет в этой известной на весь мир обители.)

«Колобок» представился сам:

— Полковник милиции в отставке Евгений Юрков! Последнее место работы — начальник уголовного розыска города N.

— Ну вот и хорошо. Познакомились, — продолжил молодой рыжий настоятель. — Я введу вас в курс дела. А там вы уж сами. Да, забыл сказать, Мария — доктор исторических наук, работает в Музее истории религии в славном городе Санкт-Петербурге. Наш давний… — Он помолчал, видимо, выбирая подходящее слово для обозначения тех отношений, что сложились между церковью и музеем. — …Партнер! В какой-то степени коллега. В данном случае мы привлекли ее как эксперта…

Ну что ж, партнер так партнер. Отцу Анатолию все равно. Он присел к приставному столу. И молодой розовощекий отец Михаил, покручивая в руках хорошую, дорогостоящую ручку, начал объяснять суть дела. Грамотно и толково. (Не зря же в духовных академиях учат и ораторскому искусству — для общения с паствой.)

— В нашей обители есть достаточно большой и известный музей, в котором с давних времен хранятся разные имеющие историческую и, естественно, религиозную ценность предметы, — осипшим голосом гудел он. — Музей, скажем так, не для всех. Только для людей значимых, интересных, посвященных и сотрудничающих с церковью. В его запаснике хранился один раритет, которым церковь очень дорожит, но по определенным причинам не считает нужным выставлять его на всеобщее обозрение. Это так называемое копье Пересвета. Считается, что это то самое копье, которым инок Пересвет поразил на Куликовом поле татарского мурзу Челубея. После битвы, когда русские собрали с поля оружие, доспехи, копье Пересвета было доставлено в Москву. А потом возвращено в нашу обитель. Здесь оно хранилось по настоящее время. Эта драгоценная реликвия, повествующая о подвиге наших предков, находилась…

Пока молодой архимандрит рассказывал, в голове Анатолия уже появилось с десяток вопросов, касающихся как истории копья, так и обстоятельств его хранения и похищения.

— Мы не стали обращаться с вопросом о хищении в официальные органы власти, точнее говоря, в полицию, в Следственный комитет. Дело это щепетильное и может иметь большой резонанс. Поэтому пригласили вас как опытных специалистов для того, чтобы разобраться. И найти вещь, которая является для нас очень важной.

Настоятель помолчал, шмыгнул носом и повторил:

— Думаю, что церковные власти очень заинтересованы в том, чтобы дело не получало большой огласки. Всю остальную дополнительную информацию вы получите от моего помощника. — Он старомодно позвонил в колокольчик. И в кабинет вошел давешний постный монашек, которому отец Михаил дал команду разместить гостей в лаврской гостинице на постой и ночлег. И принести всем горячего чаю.

Что и было незамедлительно сделано.

В шесть утра дежурный разбудил иеромонаха Анатолия призывом на молитву. Но тому, к сожалению, постоять вместе со всей братией в соборе не удалось. Прямо после умывания его уже перехватил все тот же «добрый молодец» с красивым именем Егорий. И едва Анатолий оделся, повел его запутанными коридорами к месту происшествия.

С глубокими вздохами шагал он мимо величественных храмов и маленьких притворов. Как славно было бы зайти в эту крипту! Постоять в подземелье у могил двух великих патриархов. Помолиться от души.

Но ему было некогда. И он торопливым шагом в развевающейся на ходу рясе прошел мимо.

«Куда торопимся?» — сетовал в душе отец Анатолий.

Но через пару минут, когда впереди показалось длинное здание духовной академии, находившейся на территории лавры, наконец прозрел: «Церковное начальство не хочет огласки. А приди мы сюда, когда начнутся занятия да придут работники, возникнут у них вопросы. Разговоры. Кто? Да что? Да зачем? Поэтому и решили осматривать место происшествия с утра пораньше, когда в корпусе никого нет. Что ж, логично!»

Здесь, у ажурных воротец, которые как бы отгораживают собственно зону монастыря от учебной, его уже ждали.

«Коллеги», как насмешливо определил он своих товарищей по этому делу, сиротливо жались у забора.

Поздоровались. Мглистое утро не располагало к особенной любезности. Так что Юрков разразился недовольной тирадой в адрес тех, кто их собрал:

— Они что, думают, что мы втроем раскроем это дело? Это только в романах о Шерлоке Холмсе да в современных детективах поиски преступника — загадка и головоломка, которую решают отдельные, особо одаренные граждане. Система должна действовать! И запускается она в работу с момента возбуждения уголовного дела. Проводится осмотр местности. Устанавливается круг лиц, возможно, причастных к преступлению. Каналы сбыта похищенного. Затем назначаются экспертизы: судебно-логическая, дактилоскопическая, баллистическая, трасологическая, физико-химическая, пищевая, пожарно-техническая. Организуется целевая следственно-оперативная группа. Подключаются к розыску, если надо, другие структуры. Система! — повторяет он. — Им бы надо сейчас снять отпечатки пальцев. Для начала. Собрать какой-никакой биоматериал. Пригласить кинолога с собакой. После хищения прошло бог весть сколько времени. Может, неделя, может, месяц. Хватились! И в группе у нас спецов — ты, да я, да мы с тобою! Не считать же специалистом ее! — Он кивнул в сторону закутанной в платок фигуры, шагающей впереди.

Отец Егорий открыл входную дверь своим ключом. И они вошли внутрь довольно темного помещения неясного назначения. Скорее всего, прихожую. Пересекли его. И вышли прямо на первый этаж учебного заведения, где обнаружили двери в обеденные палаты, или, проще говоря, столовые для студентов и преподавателей. Монах пояснил им:

— На нижнем этаже столовая и женское общежитие. Девушки учатся на регентов церковных хоров.

Поднялись по крутой лестнице на второй. Тут, судя по расписаниям занятий на стенах, располагались классы.

На третьем этаже, увешанном портретами людей в церковных облачениях, приемная начальства.

Теперь они через академическую церковь прошли на противоположную сторону здания. И попали наконец в музей.

— Эти покои или комнаты, в которых мы с вами находимся, — пояснил Егорий, — раньше назывались царскими. Потому что, когда сюда, в наш монастырь, приезжали императорские особы, они останавливались именно здесь.

Экспонатов много. Они дружно двинулись от стенда к стенду. Мимо разнообразных разноцветных облачений патриархов, драгоценных тиар, уникальных книг.

В другое время отец Анатолий с удовольствием постоял бы у необычного посоха с встроенными в набалдашник рукояти часами. Или почитал бы книги первопечатника Ивана Федорова в уникальных старинных переплетах. А может, помолился бы на древние иконы, написанные на заре христианства.

Но сейчас им было некогда. И они галопом по Европам двигались вперед.

Только притормозили и застыли на несколько минут у вещей, принадлежавших нашему самому главному святому, светлому человеку, который столько сделал для нашей истории и нашей церкви. У вещей Сергия Радонежского. Простенькая схима под стеклом. Кожаные самодельные тапочки-лапоточки. Металлическое долото, которым святой орудовал, как заправский плотник. Всё здесь. Всё на месте. А, почитай, семьсот лет уже прошло.

Так дошли они до того места, где лестница прямо из зала шла вниз. Спустились по скрипучим ступеням. И оказались перед закрытой дверью.

А у двери стояла миловидная девица. У нее было белое круглое курносое лицо, длинные ресницы и русая коса. На голове — синий платочек. Одета она была в короткую серую кофту-безрукавку. И длинную юбку в пол.

А очи у нее — голубые. Но тревожные. Как у испуганной лани.

Иеромонах Анатолий — глаз-алмаз — точно заметил, как дрожали тонкие девичьи пальцы, когда она доставала из сумочки ключи от прочной дубовой двери.

За дверью оказалась большая комната — запасник музея. Здесь стояли и лежали различные предметы. Увидев их, Мария Бархатова аж привздохнула. И Анатолий, отметив ее реакцию, спросил:

— Ну, как вам пещера Аладдина?

На что она полушутя ответила:

— Собака на сене. Такие вещи! И скрыты от людских глаз…

— И где же хранилось раритетное изделие? — спросил девицу Юрков.

Девушка молча открыла стоящий в углу этакий бабушкин сундук, окованный металлическими пластинами. Показала внутренности, где лежали аккуратно сложенные предметы культа: кадила, чаши, потиры, опахала.

— И кто первым заметил его отсутствие?

— Я заметила! — едва ли не шепотом ответила юная послушница.

— Когда?

— Несколько дней назад.

— Точнее! — продолжил свой опрос Юрков.

Анатолий начал записывать в блокнот свои наблюдения.

Бархатова поступила проще. Она достала свой телефон и быстро начала снимать внутренность кладовой. При этом она вздыхала и охала, удивляясь тому обилию предметов, которые могли бы составить гордость любого музея.

Дело спорилось. Но никуда не двигалось.

— Сюда бы сейчас вызвать экспертов да снять с этого сундука пальчики, — приговаривал Юрков, шустро отмечая все особенности места преступления.

— И собачку! — усмехнулся иеромонах. — И экспертизу органолептическую провести.

— Только не понравится все это хозяевам музея, — вторила им Бархатова, не отрываясь от камеры.

— Скажите! — сказала она молодому монашку, который с безучастным видом сидел на стульчике, пока эти звано-незваные гости рыскали по запаснику. — А нет ли описания или фотографии утраченного предмета?

Монашек по цепочке адресовал вопрос девушке. Та сначала смутилась, а потом нашлась.

— Должно быть! Несколько лет назад, кажется, делалось описание находящихся в музее экспонатов, — тихо сказала послушница. — Принести?

— Принесите! — напрямую к ней, минуя печального монашка с реденькой бороденкой, обратилась Бархатова.

— А я вот что вас попрошу, — попросил уже Егория иеромонах Анатолий. — Вы представьте мне, пожалуйста, список людей, которые знали о существовании этого копья. — И добавил: — Копья Пересвета.

Так каждый в силу своего разумения и начал работать по своей линии…

Они покинули место происшествия. А в здании уже кипела жизнь. Начались занятия. И в коридорах то и дело попадались слушатели, одетые в строгие черные кители со стоячими воротниками.

На выходе из музея уже сидел так же одетый дежурный и, уткнувшись в учебник, что-то бубнил про себя.

«Наверное, заучивает молитвы, — мельком глянув на семинариста, подумал отец Анатолий. — Да, охрана тут, как говорится, спаси господи…»

День прошел в суете. Получив описание и списки, Анатолий и Юрков начали их изучать. Патриарха и правящего архиерея они из числа опрашиваемых исключили. А вот остальных решили потревожить. Благо таких оказалось не так уж и много.

Разделили их на две неравные части.

Юркову предоставили ректора, самого наместника и двух архимандритов, имевших доступ в запасники. Ну а Анатолию как младшему по чину досталась разная прочая «мелочовка». В частности, начальник музея, пара экскурсоводов — гражданских лиц. В том числе и миловидная девушка, которая и выявила хищение.

Для отца Анатолия эти разговоры — длинные и зачастую необязательные — затянулись до самого позднего вечера. Начинал он их по старой привычке издалека. Как их учили в школе КГБ — сначала надо как-то расслабить человека, поговорить на близкие ему темы. Вызвать симпатию.

Первым в его списке был огромный гривастый монах неимоверной толщины, постоянно, судя по всему, потевший в рясе. Звали его Пафнутий. Он и заведовал всем музеем. И как выяснилось, на этой должности он был совсем недавно. Переведен сюда из московского монастыря, который является в церкви «местом силы».

От него иеромонах Анатолий узнал много интересного о церковной политике последнего времени, о делах, которые вызывали много пересудов. А вот о копье он ничего не узнал. Хотя Пафнутий считал, что его исчезновение — это заговор. Интрига, с помощью которой «враги» хотят скинуть его с должности смотрителя.

«Тоже вариант! — думал отец Анатолий. — Но маловероятный. Нашли бы что-нибудь попроще. Грехов-то у каждого немало. Тем более у такого могучего толстого аскета».

Большой интерес вызвал у отца Анатолия один из преподавателей. Он писал работу о Сергии Радонежском. И в связи с этим интересовался наследием великого старца как реформатора церкви.

Тут разговор зашел о более высоких понятиях. И Анатолий с большим интересом выслушал почти что лекцию, касающуюся современного положения церкви. И ее роли в жизни страны.

Сухощавый, интеллигентный, в круглых очках, профессор академии был одет в серый костюм. Анатолий знал, что в период гонений советской власти на церковь существовало такое понятие, как тайное монашество. Люди давали все обеты, полагающиеся монахам, но при этом вели обычную светскую жизнь. Таким наш следователь посчитал и профессора Кузнецова. Преподаватель был человек с юмором. И с парадоксальным мышлением. В ходе разговора высказал такие мысли, за которые черному монаху досталось бы на орехи.

— Знаете, на самом деле коммунисты спасли нашу церковь! — заявил он. — Ведь перед революцией ее авторитет был явно подорван. Особенно в кругах интеллигенции. Церковь тогда не смогла стать объединяющей силой, которая повела бы народ. Последующие репрессии очистили церковь. В ней остались только те, кто чувствовал в себе призвание нести слово Божие. Только самые стойкие и преданные. Церковь пала искупительной жертвой. И авторитет ее в народе вырос до невиданных доселе высот. Но, — профессор сделал многозначительную паузу, сложил губы в язвительную усмешку и пошел дальше, — но эффект оказался кратковременным. И сейчас по многим признакам я чувствую, что начался так называемый откат. Вы знаете, какой процент русских по-настоящему воцерковлен?

— Нет!

— Исследования показывают, что считают себя православными едва ли не все. А вот ходят в храм, причащаются, исповедуются процентов пять-шесть. Не более. Это ничтожно мало…

— Скажите, профессор! А в чем причина?

— Причин много. Все и не перечислить. Тут и три потерянных поколения. И общая мировая тенденция. Но главная, на мой взгляд, одна. Наша церковь начала отставать от жизни. Конечно, менять с ходу все нельзя. Это может развалить нашу церковь. Но менять придется.

— Опять обновленчество? Как в двадцатых-тридцатых годах?

— Современный человек живет сложно. В условиях острого дефицита времени. И, скажем, выстоять четыре часа обедни могут только те, кто по-настоящему воцерковлен. Остальные смотрят на обряды и ритуалы скорее как на театр…

— Опять же язык службы…

— Да, и язык тоже. В общем, все достаточно сложно. Посмотрите, что творится в Центральной России! Храмы строятся! А священников для них не хватает. И это громадная проблема. Нет пастырей добрых! А без них дело может угаснуть. Опять же состав верующих. Это в массе своей люди сельские по образованию и менталитету…

— Ну, я бы так не сказал, — возразил профессору иеромонах, вспомнив свою паству.

— Вы знаете, что в принципе церковь может быть как движущей, прогрессивной силой для народа, так и реакционной. Русская церковь, начиная от времен князя Владимира, всегда была для русского народа явлением прогрессивным, объединяющим. Православие позволило в тот момент объединить разрозненные племена в целостное государство, а из кривичей, полян, древлян создать народ. В период монголо-татарского ига, в борьбе с ним, наша церковь тоже сыграла свою роль. Не зря Сергий Радонежский отправил в поход на Мамая своих монахов-ратоборцев Пересвета и Ослябю. Этим он как бы освятил борьбу за независимость. Придал ей черты в какой-то степени крестового похода против басурман. Ну и дальше — создание общежительных монастырей с мощным хозяйством позволило продвигать государственные интересы России в самые отдаленные уголки Евразии…

Анатолию было чертовски интересно. Действительно, когда еще удастся поговорить с таким выдающимся человеком. Но «труба зовет». И он перешел к делам насущным:

— Иван Семенович! Вы использовали фотографии так называемого копья Пересвета в своей докторской диссертации наряду с другими артефактами, относящимися к эпохе Сергия Радонежского?

— Нет. Этот артефакт никак не упоминался в моей работе. И его фотографии не размещались в ней.

— А позвольте полюбопытствовать, почему?

— Ну, как бы это сказать. Старшие товарищи посоветовали. Посчитали, что история происхождения его недостаточно ясна. Легенды, мифы, понимаете, — это одно. А достоверно установленные исторические факты — другое.

— Ну почему же? Шлиман раскопал Трою, руководствуясь гомеровской Илиадой! И это всеми признано.

— Да. Ну, знаете, если быть точным, высшее руководство было против того, чтобы разглашать факт присутствия копья Пересвета в нашей стране.

— Понятно! — сказал Анатолий. Хотя толком ничего не понял. «Это скорее к Бархатовой, — подумал он. — Она специалист. Надо будет ее и спросить. Тем более что она и копается сейчас, устанавливая значимость предмета и его историю».

Схимонах встретил их суровенько.

Редкобородый «чичероне» Егорий со словами «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас» постучал в дверь келейки. Из-за двери послышалось хмурое «аминь», и весьма негостеприимный глас произнес:

— С чего вздумали меня беспокоить? Я сейчас занят!

Дребезжащим голоском, похожим на блеяние, печальный монашек продолжил:

— Мы по благословению отца наместника!

— Наместника?! — Анатолию в этом восклицании послышалось даже какое-то разочарование. Словно там, за дверью, ждали посланцев как минимум от патриарха, а еще лучше — от самого Господа.

— Ну, заходите! Так уж и быть, — смилостивился голос.

И они вошли в келейку. Небольшая, бедно убранная комнатка. На стенах распятия и образа. Книги. Стол. Стул. Кровать.

На кровати сидел густобородый мужичок с ноготок. Весь в черном. И в нашитых на одежде крестах и молитвах.

Схимонах — высшая ступень в монашестве. Затвор. Молитва. Вериги. Духовные подвиги. Так что этот Мафусаил, шевеля пушистыми белыми бровями под глубоким куколем, сам начал задавать вопросы иеромонаху:

— Кто таков? Откуда? Кто направил? Зачем?

Анатолий, как мог, объяснил старцу цель визита и свои полномочия. В конце концов диалог какой-никакой, но наладился. Правда, весьма своеобразно. Старец вещал. А Анатолий периодически вставлял свои реплики в его монолог.

— Все наши проблемы от евреев, — чеканил, рубил свою «правду-матку», кивая густой бородой и зыркая глазами из-под куколя, схимонах. — Вы посмотрите, сколько в нашей церкви русских священников! Мало. А крещеных евреев полно. Они и ведут церковь на союз с еретиками. Они хотят объединения с нечестивцами. Хотят… — он запнулся, подыскивая нужное слово. Наконец вспомнил: —…Экуменизма. Объединения с разными сектами. Русский народ на это не пойдет. Нам надо вернуть все, как было до революции. Только тогда мы сможем противостоять сатане. Это они и унесли копье. Продали его, как Иуда Христа. За тридцать сребреников.

Анатолий уже был знаком с такими людьми. И они ему активно не нравились.

«Видимо, он считает, что сидение в затворе само по себе сделало его непогрешимым. И от этого его так распирает».

А старый схимник — явно русский националист — чеканил фразу за фразой дальше:

— Из лагеря социализма мы попали прямо в лагерь капитализма! В России в силу ее богатств не должно быть бедных! Надо спросить у власть имущих, каким образом русское богатство стало основой для развития Европы, других стран мира, а не для развития русского народа. Конец света пришел, но никто его и не заметил! Россия — опечаленная страна!

«Красиво говорит, — думал отец Анатолий, выходя на улицу. — А главное — убежденно. Видно, думки у него не о душе, а больше о делах мирских. Наш родной, классический националист. Только, к сожалению, это не высокий, утонченный, интеллектуальный, умеренный русский национализм, который многие сейчас проповедуют в верхах. Это национализм кухарок и шоферов, принимающий грубые и отталкивающие формы. С его простой и от этого массово привлекательной формулой: «Бей жидов — спасай Россию!» Дай им волю — они развалят страну своей непримиримостью. И упертостью. А ведь национализм в нормальной дозе способен двигать народ вперед. Да, все дело в мере. Ох и раззадорил меня старый! Спрятался в келье. И думает, что держит Бога за бороду. Гордыня! Вот я какой! Легко любить ближних, сидя где-то в стороне от жизни. А ты полюби их, когда они тут, рядом. Нет, в старые меха не налить новое вино. Впрочем, что это я взялся судить. Ведь сказано в Писании. А я не сдержался. Ох, грех, грех какой! Прости Господи!»

С некоторым запозданием пришла и девушка. Миловидное, московское такое круглое личико. Нежный овал. Грусть на лице.

Одета, как обычно. Скромница. Юбка в пол. Туфельки. Коса. Платок. Но грудь высокая. Созревшая.

Казаков, как и перед каждой встречей, каждым разговором, и анкету проштудировал, и все, что можно здесь узнать о человеке, узнал.

Девушка из порядочной, верующей семьи. Училась в университете. Знает три языка. В миру умница и отличница не нашла себя. Друзей особых не имеет. Подруг — тоже. Замкнутая. Свои обязанности выполняет тщательно и пунктуально.

Она и обнаружила пропажу копья. Сразу доложила смотрителю музея. Тому, волосатому. Поэтому с нею разговор без дальних околичностей. Все просто и понятно. Сначала под копирку:

— Год рождения. Адрес. Образование. Фамилия, имя, отчество?

Казалось бы, простые вопросы. И бояться ей нечего.

Однако что-то пошло не так. Она явно зажималась. И что-то — он чувствовал — в ней как-то внутри напряглось.

«Странно, — думал Анатолий. — С чего ей напрягаться? Хорошая русская девчонка. И что она так перебирает этот свой платок?»

— А когда вы впервые узнали о существовании копья?

— Ну, несколько лет назад, когда я пришла сюда на работу.

— Кто вам о нем рассказал?

— Да бывший руководитель нашего музея…

— Понятно! А вот вы лично как думаете? Кому оно могло понадобиться?

Отец Анатолий явно уловил вибрации страха, которые один человек всегда чувствует в другом, а он, монах и исповедник, подавно. Был солдафон. А вот в монастыре утончился.

— Я… я не знаю! Кому может понадобиться такая вещь. Старая…

— Старая или старинная?

— Н-не знаю!

— Ну ладно! А вот скажите, пожалуйста, у кого еще имеются ключи от этого сундука, где хранился раритет?

— Наверное, у директора. Да мало ли у кого! Туда многие заходили. Кто по науке, кто из любопытства.

— Многие — это кто? Конкретно.

— Ну, вот профессор Кузнецов. Он интересовался. Недавно появился студент духовной академии. Такой любопытный мальчик.

— А как фамилия этого студента, который интересовался?

— Я… я не знаю! Такой чистенький, прилизанный. Ходит с книжкой всегда!

— Вы мне его покажете?

— Ну конечно!

— А вот к вам экскурсии ходят разные. Их кто направляет? Или они идут через кассу?

— Нет, экскурсии у нас только для доверенных людей. Они договариваются с руководством. И приходят. Чаще всего их сопровождают экскурсоводы. Или кто-нибудь из наших людей. Ну, из лавры. Или из академии.

— Понятно! А вот кто-нибудь из экскурсоводов проявлял какой-то интерес к копью? Или из экскурсантов спрашивал? Просил показать?

— На моей памяти такого не было. Хотя, кажется, был один случай. Приезжал человек из Москвы. Его водили. Кажется, он писатель. Что-то искал у нас для своего романа. Он спрашивал. А что, мол, кроме того, что есть в музее в экспозиции, есть еще в запасниках?

— А как его фамилия? Этого писателя.

— То ли Климов, то ли Дубовин. Точно не помню!

Так говорил он с нею. На разные лады, в разных интерпретациях, как учили, задавал вопросы по теме.

Но зацепки — явной, как таковой — не было. И получалось, что дело не клеится.