Загрузка...
Книга: Как Брежнев сменил Хрущева. Тайная история дворцового переворота
Назад: Ссора с интеллигенцией
Дальше: «Я останусь в меньшинстве!»

Можно ли отпустить Плисецкую

Советская интеллигенция доставляла массу неприятностей чекистам.

В мае шестьдесят первого года труппа Академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова выехала на гастроли в Париж. В состав труппы входил солист театра Рудольф Нуреев. Ему было всего двадцать четыре года, но он уже был известным всему миру танцовщиком.

КГБ информировал ЦК: «23 июня сего года из Парижа поступили данные о том, что Нуреев нарушает правила поведения советских граждан за границей, один уходит в город и возвращается в отель поздно ночью. Кроме того, он установил близкие отношения с французскими артистами, среди которых имелись гомосексуалисты. Несмотря на проведенные с ним беседы профилактического характера, Нуреев не изменил своего поведения…»

Сотрудник КГБ, включенный в состав труппы, предложил досрочно откомандировать Нуреева домой. 16 июня труппа Кировского театра отправилась в аэропорт, чтобы лететь дальше – в Лондон. Нурееву сказали, что его дома ждет больная мать. Нуреев решил, что больше его за границу не отпустят, и прямо в аэропорту попросил у французских властей политического убежища.

Убежище было предоставлено.

Пятнадцать лет Нуреев танцевал в Лондонском королевском балете, его назвали величайшим танцовщиком ХХ века. В КГБ его побег сочли провалом. Унесший на Запад множество архивных документов бывший сотрудник 1-го Главного управления КГБ майор Василий Никитич Митрохин утверждал, что разведывательно-диверсионный отдел получил указание провести против Нуреева «специальную операцию» – сломать ему ногу или лучше обе. Но приказ выполнен не был.

Балерина Майя Михайловна Плисецкая вспоминает, как КГБ сделал ее невыездной: не выпускали на гастроли, за ней следили. Не помогло и обращение к главе правительства Николаю Александровичу Булганину, поклоннику балета и балерин.

«Делом» Плисецкой занимались сразу два бывших комсомольских вожака – Николай Михайлов, назначенный после смерти Сталина министром культуры, и Александр Шелепин, ставший председателем КГБ.

Помощи от Михайлова Плисецкая не дождалась.

«С кудрявым чубом, пролетарской внешностью, сухой, холодный человек, – таким запомнила его Майя Михайловна. – Судьба сводила меня с ним несколько раз на молодежных фестивалях. От этого ни да ни нет не добьешься. Будет ходить вокруг да около. Служака, верный солдат партии, чтоб ее…»

Жена Михайлова Раиса Тимофеевна, принимавшая активное участие в мужниных делах, посоветовала Плисецкой обратиться к самому председателю КГБ Ивану Серову.

Добрый знакомый привел Майю Михайловну в Министерство культуры, проводил в кабинет, где стояла вертушка – аппарат городской правительственной связи.

Плисецкая набрала номер председателя КГБ.

Серов сам взял трубку и неприятно удивился:

– Откуда вы звоните? Кто дал мой номер?

– Звоню из Министерства культуры…

– Что вам от меня надо?

– Я хотела с вами поговорить…

– О чем?

– Меня не выпускают за границу.

– А я тут при чем?

– Все говорят, что это вы меня не пускаете.

– Кто – все?

– Все…

– А все-таки?

Плисецкая сослалась на жену Михайлова:

– Раиса Тимофеевна Михайлова…

– А ей больше всех надо!.. Все решает Михайлов, я здесь ни при чем…

Председатель КГБ бросил трубку. История фантастическая. Никто – ни до, ни после – не решался в лицо обвинить самого председателя Комитета госбезопасности в том, что он делает людей невыездными. Через полчаса в Министерство культуры приехали сотрудники отдела «С» (правительственная связь) КГБ и сняли аппарат, которым воспользовалась Плисецкая. Секретаршу, позволившую Плисецкой добраться до вертушки, уволили.

Выездной Плисецкая стала уже тогда, когда Серова в КГБ сменил Александр Николаевич Шелепин. Муж балерины знаменитый композитор Родион Константинович Щедрин узнал номер приемной Шелепина и позвонил. Через пару дней его принял на Лубянке начальник 4-го управления КГБ генерал-лейтенант Евгений Петрович Питовранов. 4-е управление занималось борьбой с антисоветскими элементами и ведало интеллигенцией.

Генерал Питовранов внимательно выслушал Щедрина и посоветовал написать письмо Хрущеву. Плисецкая последовала совету. Обращение возымело действие. Оно обсуждалось на президиуме ЦК. Хрущев, как он сам вспоминал, предложил:

– Давайте разрешим ей поехать за границу.

– Она не вернется. Останется за границей, – послышались возражения.

«Могла она остаться за границей? – вспоминал Хрущев. – Могла. Любая страна почла бы за честь. Где угодно она могла заниматься своей театральной деятельностью».

– Так нельзя относиться к людям, – доказывал Хрущев свою точку зрения. – Мы сослужим хорошую службу нашему государству, если покажем миру, что больше не придерживаемся сталинских взглядов, доверяем людям. Возьмем крайний случай – она останется. Советская власть от этого не перестанет существовать, хотя нашему искусству будет нанесен чувствительный ущерб и я бы очень, очень жалел, если Майя Плисецкая осталась бы за границей.

Точка зрения первого секретаря возобладала.

Шелепин пригласил Майю Михайловну в свой кабинет на площади Дзержинского. Плисецкой он не понравился: «Чуть кривит рот, очерченный тонкими недобрыми губами». Но новости у председателя КГБ были хорошие:

– Прочел Никита Сергеевич ваше письмо. Просил нас тут разобраться. Мы посоветовались и думаем – надо вам с товарищами вместе за океан отправиться.

Плисецкая замерла: неужели снят запрет на ее зарубежные гастроли?

– Никита Сергеевич вам поверил, – продолжал Шелепин. – У нас тоже оснований не доверять вам нет. Многое из того, что нагородили вокруг вас, – ерундистика. Недоброжелательность коллег. Если хотите, профессиональная зависть. Но и вы много ошибок совершили. Речь и поступки следует контролировать…

Великодушию председателя КГБ не было предела:

– Дядя ваш, господин Плезент, умер в Нью-Йорке… Два его сына с семьями… Можете повидаться… Чинить препятствий не будем… Ваше дело…

«У порога, – вспоминала Майя Плисецкая, – Шелепин просит передать привет Щедрину. Растягивает тонкие губы в подобии улыбки.

– Пускай спокойно свои концерты играет. Мы ему рук в заклад рубить не будем. Вот если не вернетесь…»

Майя Михайловна любила свою страну не меньше, чем те люди, которые учили ее патриотизму и решали, что ей можно делать, а что нельзя. А уж сделала для России много больше. «Поехала Плисецкая, – вспоминал Хрущев. – Она потом ездила во многие страны. Все поездки проходили очень бурно. Она принесла большую славу советскому балетному искусству. Вот оплата доверия со стороны Майи Плисецкой».

Принцип «держать и не пускать» распространялся не только на деятелей культуры.

24 июля 1964 года, выступая на расширенном заседании президиума Совета министров СССР, Хрущев рассказал:

– Когда я был в Ленинграде, мне показывали завод по производству напорных железобетонных труб. Директор завода толковый человек, я рекомендовал его послать в Швецию. Его не пускали, потому что фамилия его Мамонтов. Он какой-то отдаленный родственник генерала Мамонтова, и эта тень за ним ходила. Теперь его приняли в партию и можно пустить его за границу. Очень хорошее впечатление производит, человек трудолюбивый и знающий свое дело.

В Гражданскую войну генерал-лейтенант Константин Константинович Мамонтов командовал в Белой армии казачьими частями. В феврале 1920 года он умер от сыпного тифа. Но и сорок с лишним лет спустя его родственник, заслуженный человек, никогда не видевший генерала, должен был расплачиваться за громкую фамилию! И помочь ему мог только хозяин страны.

Шелепин в феврале 1960 года упразднил 4-е управление, которым руководил Питовранов, как самостоятельную структуру. Шелепин считал, что следить за писателями, художниками, актерами – не главная задача КГБ и незачем держать для этого целое управление. Передал сокращенный аппарат и функции идеологического контроля 2-му Главному управлению.

Генерал-лейтенант Питовранов отправился в Пекин представителем при китайской разведке. Когда председателем КГБ станет Юрий Владимирович Андропов, он первым делом воссоздаст управление, которое займется интеллигенцией.

Но работа среди интеллигенции продолжалась и при Шелепине. Заметные и духовно самостоятельные люди в художественной среде, писатели, актеры были окружены большим числом осведомителей, доносивших о каждом неодобрительном высказывании. Диссидентское движение еще не зародилось, но КГБ считал врагами даже тех, кто в своем кругу, на кухне, в дружеской компании критиковал реалии советской жизни.

6 июля 1960 года КГБ подготовил для ЦК записку под грифом «Совершенно секретно», которая начиналась так:

«Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР располагает материалами о том, что в Москве и Ленинграде существуют группы лиц, увлекающихся абстрактной живописью и так называемым левым направлением в поэзии, в кругу которых высказываются пессимистические и антисоветские настроения.

Некоторые из них установили связь с представителями капиталистических стран и пытаются использовать ее во враждебных Советскому Союзу целях…»

Героями записки были двое: Александр Ильич Гинзбург, «автор идеологически вредных упаднических стихотворений… стремится часть имеющихся у него стихотворений, а также картин так называемых левых художников передать за границу», и член Союза писателей из Ленинграда Кирилл Владимирович Успенский (литературный псевдоним – Косцинский), который «систематически ведет злобные антисоветские разговоры, клевещет на политический строй в СССР».

В записке процитированы услышанные осведомителями КГБ слова писателя: «Советская власть поедает сама себя… Она обречена на гибель… Вы живете в полицейском государстве… Социализм построен руками заключенных…»

Комитет госбезопасности информировал руководителей партии: «В целях пресечения враждебной деятельности Успенского и Гинзбурга имеется в виду провести следствие и привлечь их к уголовной ответственности».

В другой записке чекисты уточнили: «Комитетом госбезопасности разоблачена группа, возглавлявшаяся политическим проходимцем и уголовным преступником Гинзбургом, нигде не работавшим, занимавшимся подделкой документов».

КГБ не сообщил руководителям партии, в чем состояло «уголовное преступление» Гинзбурга, какие именно документы он подделывал, потому что это вызвало бы, скорее всего, смех. Александр Гинзбург выручил приятеля – сдал за него экзамен в вечерней школе. Проступок? Бесспорно, но вряд ли за такие проступки, продиктованные чувством товарищества, стоит сажать в тюрьму. Гинзбурга же приговорили тогда к двум годам тюремного заключения.

15 июля Хрущев получил из КГБ обширную, на семи страницах, записку: «Некоторые материалы о настроениях советской интеллигенции и ее реагировании на проводимые партией и правительством мероприятия в связи с предстоящим 17 июля с. г. приемом интеллигенции на госдаче «Семеновское».

Комитет госбезопасности отметил, что «подавляющее большинство интеллигенции одобряет политику, проводимую Коммунистической партией и Советским правительством… Значительное влияние на изменение настроений творческой интеллигенции оказали проведенные в последнее время мероприятия партии по усилению воспитательной работы среди писателей, артистов, композиторов, художников, работников кино. Решения ЦК по идеологическим вопросам, съезды различных творческих союзов, встречи с руководителями партии и Советского правительства и Ваши выступления на этих встречах нашли одобрительный отклик среди советской интеллигенции».

Затем авторы записки перешли к тому, ради чего Комитет госбезопасности и составлял такие записки:

«Вместе с тем в некоторых кругах творческой интеллигенции не изжиты еще элементы групповщины, в основе которых, помимо личных симпатий, лежат подчас неправильные взгляды на развитие советской литературы и искусства…

Наблюдается групповщина среди драматургов.

В частности, вокруг драматургов Арбузова и в меньшей степени Розова сложилась группа драматургов: Штейн, Зорин, Шток, Шатров, Аграненко, Володин и другие, которые сплочены на нездоровой основе «борьбы» с драматургией «сталинского режима», с так называемыми «правоверными лакировщиками», к числу которых эта группа относит таких советских драматургов, как Корнейчук, Погодин, Софронов, Вирта, Мдивани и других.

Приверженец названной группы драматургов главный режиссер театра «Современник» Ефремов, поставивший недавно идейно порочную пьесу «Голый король», так определяет роль театра в нынешних условиях: «Нам говорят: «Дела у нас в стране идут хорошо». А мы со сцены должны нести подтекст: «Ой ли?»…

Обращают на себя внимание и такие факты, когда отдельные известные представители творческой интеллигенции покровительствуют дельцам и тем самым поднимают их вес в глазах окружающих.

Так, в поселке Лианозово, под Москвой, проживает художник-абстракционист Рабин, жилая комната которого превратилась по существу в своеобразный музей абстракционистского искусства. На квартире Рабина собираются его единомышленники, иногда ее посещают иностранцы, которым охотно демонстрируются и продаются образцы «подлинного советского искусства, находящегося в подполье».

Квартиру Рабина посещали такие известные советские литераторы, как Эренбург, Слуцкий, Мартынов, что подогревало участников сборищ, способствовало распространению авторитета среди их поклонников».

К защите безопасности государства все это не имело никакого отношения. КГБ исполнял функции политической полиции и идеологического контроля. По логике партийных работников и чекистов антисоветские высказывания в советской стране могли исходить только от наймитов западных стран, уголовных преступников или умственно больных.

На совещании руководящего состава органов госбезопасности в мае 1959 года Шелепин говорил об «антисоветских проявлениях со стороны психически больных, которых необходимо изолировать». Председатель КГБ предложил в отношении душевнобольных «возбуждать уголовные дела и проводить следствие, предварительно поместив подследственного в психиатрическую больницу». А после решения суда отправлять душевнобольных на принудительное лечение без ареста.

Особняком стоит история с конфискацией Комитетом госбезопасности знаменитого романа Василия Семеновича Гроссмана «Жизнь и судьба».

Он передал рукопись в редакцию журнала «Знамя», там устроили обсуждение романа с участием руководителей Союза писателей СССР. Роман осудили как политически вредный, после чего последовал донос в КГБ. К Гроссману пришли сотрудники комитета с ордером на обыск и забрали все экземпляры романа. Пожалуй, это единственный в послесталинские времена случай, когда Комитет госбезопасности пытался уничтожить литературное произведение. Причем явно незаконно – не было в уголовном кодексе статьи, позволяющей конфисковывать литературные произведения.

Автор, знаменитый писатель, в Великую Отечественную – военный корреспондент, оказался под контролем чекистов.

22 сентября 1961 года КГБ отправил в ЦК короткую записку:

«19 августа с. г. член КПСС писатель Некрасов В. П. посетил на квартире Гроссмана В. С., автора антисоветского романа «Жизнь и судьба», и интересовался его жизнью.

Гроссман подробно рассказал Некрасову об изъятии романа сотрудниками КГБ и в ходе беседы допустил целый ряд антисоветских выпадов. Некрасов в свою очередь сочувствовал Гроссману, называл его смелым и великим человеком, который «решил написать правду, а мы все время пишем какую-то жалкую полуправду…»

Следует отметить, что Некрасов, находясь в пьяном состоянии, вел себя развязно, допускал недостойные коммуниста выпады против партии и Советского государства, брал под сомнение политику ЦК КПСС».

Киевлянин Виктор Платонович Некрасов романом «В окопах Сталинграда» положил начало военной прозе. Книга была настолько хороша, что начинающий автор сразу стал знаменитым. Некрасов был человеком очень честным и самостоятельным, поэтому популярность среди читателей и полученная им Сталинская премия недолго спасала его от идеологических надзирателей.

Сейчас уже невозможно установить, присутствовал ли при беседе Гроссмана и Некрасова кто-то третий. Если да, то он, вероятно, и был доносчиком. Если нет, то это означает, что в квартире Гроссмана была установлена аппаратура прослушивания. Замечательный прозаик был включен в состав самых опасных для государства людей, чьим словом так дорожили, что записывали все им сказанное.

«Полагаем целесообразным, – писал председатель КГБ в ЦК, – поручить Отделу культуры ЦК КПСС вызвать Некрасова и провести с ним предупредительную беседу по фактам недостойного коммуниста поведения. Желательно также временно воздержаться от посылки Некрасова в капиталистические страны…»

Записку прочитал Суслов и адресовал лично заведующему отделом культуры ЦК Дмитрию Алексеевичу Поликарпову, который ведал в партаппарате литературными делами. Виктора Некрасова заставили уехать из страны. Василий Гроссман умер рано, так и не увидев свой роман напечатанным. Когда он был опубликован уже в годы перестройки, то стало ясно, что «Жизнь и судьба» – шедевр русской прозы ХХ столетия.

Назад: Ссора с интеллигенцией
Дальше: «Я останусь в меньшинстве!»

Загрузка...