Загрузка...
Книга: Как Брежнев сменил Хрущева. Тайная история дворцового переворота
Назад: Судьба Василия Сталина
Дальше: Что думают чекисты?

«А женись как Аджубей»

На второй курс отделения журналистики филологического факультета Московского университета Алексей Иванович Аджубей перевелся из школы-студии Художественного театра. Веселый, обаятельный, яркий, компанейский, артистичный, хорошо одетый, он был на пять лет старше вчерашних школьников. В него влюбилась юная Рада Никитична Хрущева, дочь первого секретаря ЦК компартии Украины.

Мать Аджубея, Нина Матвеевна Гупало, модная портниха, которая работала в закрытом ателье и обшивала тогдашнее московское высшее общество, встревожилась: не сломает ли эта любовь карьеру ее сына? Времена были еще сталинские, сегодня Хрущев – член политбюро и в фаворе, а завтра… Но любовь закончилась свадьбой.

Ходила тогда такая шутка: «Не имей сто друзей, а женись как Аджубей».

Шутка не имела отношения к реальности.

Они родили троих детей и хранили прекрасные отношения, пока были вместе на этой земле. Алексей Иванович ласково и нежно относился к жене. Рада Никитична стала ему надежной опорой.

Это была необычная пара. Рада Хрущева всегда держалась очень скромно и достойно. Никто бы и не подумал, что она дочь хозяина страны. Получила второе образование – окончила биологический факультет Московского университета – и всю жизнь работала в журнале «Наука и жизнь», сначала заведовала отделом биологии и медицины, потом стала заместителем главного редактора.

Она с трудом переносила бурный образ жизни мужа, который поздно вечером, а то и ночью, после подписания газеты в свет, привозил коллег домой, и они до утра веселились и выпивали. Аджубей был человеком богемы, любил компании, ни в чем себе не отказывал. Пользовался успехом у женщин. Рассказывали, что из-за какой-то дамы у Аджубея вышел разлад с замечательным певцом Марком Бернесом. И главный редактор отомстил более удачливому в любви Бернесу злыми газетными фельетонами…

При таком различии характеров Рада Никитична и Алексей Иванович счастливо жили и в те трудные годы, когда Аджубей потерял работу.

Надо заметить, что и у самого Никиты Сергеевича Хрущева была счастливая семья и этим он отличался от многих других советских руководителей. Совсем молодым человеком в Юзовке Хрущев женился на Ефросинье Ивановне Писаревой, красивой рыжеволосой женщине, дочери его старшего товарища. Она скоропостижно скончалась в 1919 году от тифа.

Закончив рабфак и вернувшись в Юзовку в 1922 году, Хрущев женился во второй раз на юной девушке. Брак оказался недолгим, Никита Сергеевич о второй жене вспоминать не любил, поэтому известно только ее имя – Маруся.

Подругой жизни стала Нина Петровна Кухарчук, более образованная, чем ее муж, и столь же твердо верящая в коммунистические идеалы. Нина Петровна была спокойной женщиной с очень твердым характером. Они родила троих детей – Раду, Сергея и Елену. Таким образом, Хрущев – редкость среди членов политбюро – был многодетным отцом, растил пятерых.

Студентом Алексей Аджубей пришел стажером в отдел спорта «Комсомольской правды» и остался в газете. Заведовал отделом студенческой молодежи, отделом искусств, стал заместителем главного редактора. Быстрому возвышению он в равной степени был обязан и высокому положению тестя, и собственным талантам.

Прирожденный газетчик, Алексей Аджубей все должности занимал по праву. Как выразилась одна его сотрудница, «он любил газету, как женщину». Другое дело, что, не будь он зятем Никиты Сергеевича, едва ли его карьера оказалась бы такой быстрой.

Руководители комсомола, с которыми он был на «ты», поставили Аджубея во главе газеты. Главного редактора «Комсомольской правды» Дмитрия Петровича Горюнова, повысив, убрали из редакции, чтобы освободить кресло хрущевскому зятю. Надо сказать, что Горюнов был сильным журналистом и «Комсомолка» при нем расцвела.

Илья Миронович Шатуновский, известный фельетонист, вспоминал, как в газету приехал первый секретарь ЦК комсомола Шелепин. Сотрудников «Комсомолки» собрали в редакционном Голубом зале.

– Состоялось решение ЦК партии, Дмитрий Петрович Горюнов переходит в «Правду», – многозначительно сказал Шелепин. – Кто, по вашему мнению, может стать новым главным редактором газеты?

Журналистов удивил небывалый демократизм, главного редактора всегда назначал ЦК.

– Ну что вы, товарищи, переглядываетесь? Называйте свои кандидатуры, – подбодрил журналистов Шелепин. – Какое у вас мнение?

– А какое мнение у ЦК комсомола? – поинтересовался кто-то из газетчиков.

– Конечно, у ЦК свое мнение есть, – не стал скрывать Шелепин. – Мы склоняемся к кандидатуре Алексея Ивановича Аджубея. Но пока это ничего не значит. Вам работать с главным редактором, вам и решать.

Все молчали. Раньше таких вопросов никто не задавал.

– Я вижу, иных предложений нет, – констатировал Шелепин. – Что же, воля коллектива – закон.

Об этом назначении никто в редакции не жалел. Прочный тыл позволял Аджубею делать то, что непозволительно было другим. Он мог позвонить тестю и по-домашнему представиться:

– Никита Сергеевич, это Алеша.

Присутствовавшие при разговоре испытывали непреодолимое желание встать и вытянуться в струнку. Конечно, такой звонок решал вопрос, который остальным редакторам был не по зубам. Но многое Аджубей делал на свой страх и риск.

Родственные отношения не спасали Аджубея от всех неприятностей. Некоторые члены президиума ЦК, возмутившись очередным номером «Комсомолки», снимали трубку вертушки и звонили главному редактору:

– Товарищ Аджубей, в чьих интересах вы напечатали статью в сегодняшнем номере?

Алексей Иванович не знал, что последует за этим выговором: не позвонит ли разгневанный член президиума ЦК самому Хрущеву? Не разозлится ли Никита Сергеевич на своенравного зятя, который создает ему лишние проблемы, и не скажет ли: подберите-ка ему другую должность, менее заметную?

Поэтому Аджубею приходилось ладить и с большим начальством, и с аппаратом ЦК, который способен был испортить жизнь главному редактору газеты. Но у него было еще одно преимущество: он знал, как Хрущев относится к тому или иному чиновнику, поэтому на раздраженный вопрос мог уверенно и даже с вызовом ответить:

– Эта статья опубликована в интересах советской власти.

И собеседнику оставалось только в сердцах бросить трубку вертушки.

Когда в мае пятьдесят девятого Аджубей появился в «Известиях», ветераны встретили его скептически – что за мальчишка к ним пришел? Ему было тридцать пять лет. Он переходил в «Известия» не без опаски. Советовался с женой:

– Может, лучше поехать собкором в Англию?

Но желание доказать, что он способен любую газету сделать лучшей в стране, взяло верх. Представил его известинцам секретарь ЦК по идеологии Леонид Федорович Ильичев, который в сороковых годах сам редактировал «Известия». Собравшимся журналистам Ильичев объяснил, что ЦК принял решение укрепить руководство газеты, потому что не удовлетворен ее работой.

Сам Аджубей сразу объяснил, что намерен делать новую газету. Он вспомнил, что, вручая его предшественнику орден, председатель президиума Верховного Совета СССР Ворошилов, желая сделать комплимент, сказал, что награждает редактора «самой правдоподобной газеты».

– Но «Известия» не должны быть похожи на «Правду»! – темпераментно изложил свое кредо Аджубей. – Что можно сделать, чтобы выделить «Известия», чтобы ее отличали от других газет? Журналистика отстает от того, что от нее ждет народ. Это суконная журналистика. В ней отсутствует человек. Жизнь много сложнее, так пусть в газете она будет такой, какая есть. Розовая газета нам не нужна. Нужны критические выступления, конфликтные, постановочные, и мы их будем требовать от вас. Надо драться за новое в промышленности, сельском хозяйстве, науке. Именно – драться! Газета сама должна делать политику, и она же – ее отражать.

Один из известинцев скептически заметил:

– Надо иметь на это право – делать политику!

Аджубей темпераментно возразил:

– Надо показать раз, два, и право будет дано. Не было запрещения делать политику! Его выдумали ленивые.

Алексей Иванович сделал то, чего никто от него не ожидал. На первой же планерке отверг все материалы, подготовленные для очередного номера, и добавил:

– Соберемся через час. Принесите все самое интересное, что у вас есть.

И он выпустил номер из статей, которые до него напечатать не решались.

Хрущев и Аджубей были в чем-то похожи: тот же взрывной темперамент, та же склонность к новым, революционным идеям и готовность немедленно, ни с чем не считаясь, воплощать их в жизнь. Алексей Иванович менял не только газету, но образ и темп жизни газетчиков. В «Известиях» поставили телетайпы, которые были абсолютной новинкой, завели электронную рекламу – вечером бегущая строка на здании газеты на Пушкинской площади сообщала о содержании свежего номера.

Он требовал от подчиненных сенсаций, материалов, о которых говорила бы вся страна. На летучке недовольно говорил:

– Что это за номер? Я в обществе показаться не могу!

Он принадлежал к редкой породе газетных редакторов, которые работают азартно, фонтанируют идеями и умеют воодушевлять своих коллег. Тираж газеты достиг фантастической цифры восемь миллионов экземпляров, притом что подписка была лимитирована, то есть не все желающие могли подписаться на любимую газету.

Аджубей чувствовал себя уверенно в аппаратном мире. У него в руках было большое хозяйство, и он им единолично распоряжался. Но Алексей Иванович не был всесилен, он тоже нуждался в поддержке.

Помощник главного редактора Александр Сильченко вспоминал, как Аджубей придумал издавать приложение к «Известиям» – еженедельник «Неделя». Алексей Иванович увидел во Франции воскресное приложение к коммунистической газете «Юманите» и загорелся этой идеей. Разработали макет новой газеты. Нужно было заручиться согласием влиятельных людей. Прежде всего обратился к Шелепину, тогда уже председателю КГБ. Вызвал Сильченко:

– Поезжайте к Александру Николаевичу и передайте этот пакет.

Помощник главного редактора «Известий» прежде работал у Шелепина в ЦК ВЛКСМ. Опытный Аджубей и это учел:

– Он должен вас помнить, это облегчает вашу задачу.

У подъезда старого здания КГБ на площади Дзержинского посланца Аджубея встретили и проводили на третий этаж. В большом кабинете навстречу вышел Шелепин.

– Давайте посмотрим, что прислал ваш главный, – сказал Александр Николаевич.

Достал из папки макет будущего еженедельника и полистал. Макет – вещь, понятная только профессиональным журналистам. На лице Шелепина появилось недоуменное выражение. Снял трубку вертушки и соединился с Аджубеем:

– Алексей Иванович, я не очень разбираюсь в этом макете. И не думаю, что его стоит показывать Никите Сергеевичу. Да сделайте вы настоящий номер, это поможет добиться желаемого результата.

Аджубей последовал совету председателя КГБ. «Неделя» вышла в свет и стала очень популярной… Впрочем, это не спасало ни газету, ни главного редактора от недовольства идеологического начальства.

29 ноября 1962 года на президиуме ЦК Хрущев – с участием Аджубея, заведующего отделом культуры ЦК Дмитрия Алексеевича Поликарпова и главного редактора «Правды» Павла Алексеевича Сатюкова – разбирал письмо в ЦК группы художников.

Влиятельные руководители Союза художников жаловались на засилье «формалистов», которые пытаются протащить «буржуазную идеологию в советское изобразительное искусство, растленно влияя на молодежь». Авторы письма недоумевали: почему «формалисты» нашли трибуну и в «Неделе», и в «Известиях»?

Это письмо руководители идеологического отдела ЦК положили на стол Хрущеву с соответствующим комментарием: «формалисты» зажимают реалистов! В своей способности оценивать живопись Никита Сергеевич не сомневался. Заведующий общим отделом ЦК Владимир Никифорович Малин записал слова Хрущева на заседании президиума:

«Остро высказывается по поводу недопустимости проникновения формализма в живопись и крупных ошибок в освещении вопросов живописи в «Неделе» и газете «Известия». Резко говорит по адресу т. Аджубея.

Проверить приложение «Неделю», разобраться с выставками. Отобрать помещение, вызвать, арестовать, если надо. Может быть, кое-кого выслать».

Вот в таком раздражении, заведомо настроенный против Московского отделения Союза художников, буквально через день, 1 декабря 1962 года, Хрущев поехал смотреть в Манеже выставку работ столичных живописцев, посвященную тридцатилетию Московского отделения Союза художников.

Это было совершенно необычное явление. Глава государства отправился осматривать городскую выставку, хотя ни разу не побывал ни на одной всесоюзной. Никита Сергеевич был на взводе, вошел в Манеж со словами:

– Где тут у вас праведники, где грешники?

Сопровождали его члены президиума ЦК Михаил Андреевич Суслов и Дмитрий Степанович Полянский, а также Шелепин, первый секретарь Московского горкома Николай Григорьевич Егорычев, министр культуры Фурцева и новый секретарь ЦК комсомола Сергей Павлович Павлов. Кивнув в их сторону, Хрущев сказал:

– Вот они говорят, что у вас мазня. Я еще не видел, но думаю, что они правы.

На первом этаже висели работы знаменитых художников двадцатых годов, но человеку, не подготовленному к восприятию современной живописи, с эстетической глухотой, эти картины казались странными и нелепыми. Никита Сергеевич был скор на приговор:

– Нашему народу такое не нужно!

«Серов, – рассказывал художник Павел Федорович Никонов, – сначала подводит к Дейнеке, к «Материнству», говорит: «Вот советская мать». Потом еще: «Вот советский воин». А к моим «Геологам» подвел и говорит: «А за эту картину государство заплатило три тысячи рублей». Тогда это были большие деньги, Хрущев потому и взвился».

Недовольный Никита Сергеевич поднялся на второй этаж, где выставлялись молодые живописцы, которые вскоре станут известны всему миру.

«Хрущев три раза обежал довольно большой зал, – рассказывал художник Элий Михайлович Белютин. – Его движения были очень резки. Он то стремительно двигался от одной картины к другой, то возвращался назад, и все окружавшие его люди тут же услужливо пятились, наступая друг другу на ноги. Со стороны это выглядело как в комедийном фильме времен Чаплина».

– Что это за безобразие, что за уроды? Где автор? – ругался Хрущев. – Что это за лица? Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше нарисует.

Хрущев настойчиво интересовался социальным происхождением художников. Неужели ему мнилось, что это дети помещиков и купцов? Но молодые художники, чьи работы он не понимал, были из простых семей и к тому же прошли через войну – кто рядовым, кто младшим офицером.

«Когда Хрущев подошел к моей последней работе, к автопортрету, – вспоминал Борис Иосифович Жутовский, – он уже куражился:

– Посмотри лучше, какой автопортрет Лактионов нарисовал. Если взять картон, вырезать в нем дырку и приложить к портрету Лактионова, что видно? Видать лицо. А эту же дырку приложить к твоему портрету, что будет? Женщины должны меня простить – жопа.

И вся его свита мило улыбнулась».

Элий Белютин пытался кое-что втолковать Хрущеву:

– Эти художники, работы которых вы видите, много ездят по стране, любят ее и стремятся ее передать не только по зрительным впечатлениям, но и сердцем. Поэтому их картины передают не копию природы, а ее преображенный их чувствами и отношением образ. Вот взять, например, эту картину «Спасские ворота». Их легко узнать. А цветовое решение усиливает к тому же ощущение величия и мощи.

«Я говорил обычными словами, которыми принято объяснять живопись, – рассказывал потом Белютин. – Хрущев слушал молча, наклонив голову. Он, похоже, успокаивался. Никто нас не прерывал, и чувствовалось, пройдет еще пять – десять минут, и вся история кончится. Но посредине моего объяснения сухая шея склонилась к Хрущеву, и тот, посмотрев на мое спокойное лицо, неожиданно взорвался:

– Да что вы говорите, какой это Кремль? Это издевательство! Где тут зубцы на стенах – почему их не видно?

И тут же ему стало не по себе, и он добавил вежливо:

– Очень общо и непонятно. Вот что, Белютин, я вам говорю как председатель Совета министров: все это не нужно советскому народу. Понимаете, это я вам говорю!»

Через пару недель, 17 декабря, в доме приемов на Ленинских горах устроили встречу руководителей страны с деятелями литературы и искусства. Разгромный доклад прочитал секретарь ЦК по идеологии Леонид Ильичев.

Никиту Сергеевича несло, туалетная тематика захватила его воображение. Скульптору Эрнсту Неизвестному (который со временем поставит памятник на могиле Хрущева) первый секретарь ЦК сказал:

– Ваше искусство похоже вот на что: вот если бы человек забрался в уборную, залез бы внутрь стульчака и оттуда, из стульчака, взирал бы на то, что над ним, ежели на стульчак кто-то сядет… Вот что такое ваше искусство. И вот ваша позиция, товарищ Неизвестный, вы в стульчаке сидите.

Так же по-хамски Хрущев говорил о других талантливых писателях и художниках. Далеко не всем руководителям страны нравился такой стиль разговора. Кирилл Трофимович Мазуров, в ту пору первый секретарь ЦК компартии Белоруссии, рассказывал через много лет:

– Я присутствовал, когда он всех этих мальчишек – Рождественского, Вознесенского, Евтушенко – всенародно обзывал всякими грубыми словами. Как можно: оскорбляя этих, по сути, детей, он показывает всех нас, руководителей, какими-то держимордами, пещерными людьми, которые не только не разбираются в литературе, но и говорят о ней нецивилизованными словами. Стало ясно всем, что Хрущев зарвался.

В марте 1963 года в Свердловский зал Кремля вновь собрали деятелей литературы и искусства. Хрущев вновь вспомнил о Неизвестном:

– Прошлый раз мы видели тошнотворную стряпню Эрнста Неизвестного и возмущались тем, что этот человек, не лишенный, очевидно, задатков, окончивший советское высшее учебное заведение, платит народу такой черной неблагодарностью. Хорошо, что таких художников у нас немного, но, к сожалению, он все-таки не одинок среди работников искусства. Вы видели и некоторые другие изделия художников-абстракционистов. Мы осуждали и будем осуждать подобные уродства открыто, со всей непримиримостью…

Победу торжествовал Владимир Александрович Серов, лауреат двух Сталинских премий, автор картины «Ходоки у В. И. Ленина», поборник социалистического реализма и пламенный борец с современной и талантливой живописью. Ему поручили возглавить Академию художеств.

Заместитель иностранных дел Владимир Семенович Семенов, коллекционер, разбиравшийся в изобразительном искусстве, называл Серова «крайне серым и дурацким Аракчеевым». Семенов пытался объяснить секретарю ЦК Андрею Павловичу Кириленко, что представляет собой глава Академии художеств. Кириленко махнул рукой:

– Серов – это не фигура, но его надо поддерживать в борьбе с абстракционизмом…

Для разгромленных Хрущевым деятелей культуры настали трудные времена, их преследовали, писателей не издавали, художникам не позволяли выставляться, скульпторам – получать заказы. От провинившихся требовали покаяния.

3 марта 1964 года секретарь ЦК Ильичев представил в ЦК обширную записку о состоянии творческой интеллигенции: «Молодые московские художники, подвергшиеся критике за эстетские, формалистические тенденции в своем творчестве, признали ее справедливость и работают над новыми произведениями (А. Васнецов, Э. Неизвестный). Занялись делом и некоторые, наиболее способные из «московских абстракционистов», уродливые опусы которых были подвергнуты резкой партийной критике. Бывший «руководитель» этой группы Белютин выпустил заслуживающую внимания книгу о русском реалистическом искусстве прошлого века».

Поддержавший молодых художников Алексей Иванович Аджубей, можно сказать, отделался легким испугом. Тесть всего лишь отчитал его на президиуме ЦК, в своем кругу, не публично…

Алексею Ивановичу, его насыщенной жизни откровенно завидовали. Преуспевающий во всем человек, он распространял вокруг себя атмосферу процветания. Он был то надменным и высокомерным, то покровительственно-добрым.

Таким увидел его собственный корреспондент ТАСС в Сталинграде Владимир Николаевич Еременко. Через много лет описал поразившую его сцену. Уже после ХХ съезда Хрущев привез в Сталинград югославскую делегацию. Первого секретаря сопровождала неизменная пресс-группа – главный редактор «Правды» Павел Сатюков, председатель Госкомитета СССР по радиовещанию и телевидению Михаил Харламов и конечно же Алексей Аджубей.

Во время торжественного приема, когда выступал Хрущев и все жадно внимали первому секретарю ЦК КПСС, его зять, как ни в чем не бывало, шел по залу.

«Немногочисленные в застолье парт– и совдамы провожали его умиленными взглядами, – вспоминал Владимир Еременко. – Молодой, высокий, пышущий здоровьем атлет излучал не только физическую силу, но и завораживающую силу власти. Он зять могущественного человека, развенчавшего Сталина, вздыбившего страну. Когда говорит этот всесильный муж, не многие из его окружения могут позволить себе так вальяжно и независимо следовать через зал.

Аджубей же спокойно, не убыстрив шага, дошел до своего места и, опустившись на стул, тут же что-то стал шептать на ухо Сатюкову. Тот сидел словно аршин проглотив, весь внимание, повернувшись к Хрущеву. Я чуть не прыснул от смеха, наблюдая, в каком тяжелом положении главный редактор «Правды». Демонстрируя верноподданическое внимание первому секретарю, он не мог отмахнуться и от нашептывающего Аджубея».

Вокруг Аджубея крутилось множество лизоблюдов и собутыльников, переиначивших знаменитую песню на новый лад:

Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить —

С нашим Аджубеем

Не приходится тужить.

Никита Сергеевич разрешил Аджубею произнести речь на XXII съезде партии в октябре шестьдесят первого. Это было большим поощрением, но выступление оказалось неудачным, хотя зал исправно хлопал в нужный момент. Аджубей рассказывал о своих поездках за границу – во Францию и Соединенные Штаты, что было недостижимо даже для большинства делегатов партийного съезда. Едва ли сидевшие в Большом Кремлевском дворце испытывали теплые чувства, глядя на благополучного молодого человека, взлетевшего так высоко и объездившего полмира благодаря тестю.

Аджубей поведал делегатам о том, как встречали Хрущева за рубежом, в том числе в восторженных тонах поведал о печально знаменитом эпизоде в зале заседаний Организации Объединенных Наций.

В сентябре 1960 года Хрущев отправился в Нью-Йорк – на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Никита Сергеевич присутствовал на всех заседаниях Генассамблеи, хотя руководители государств обычно не тратят на это времени. Но Хрущев полностью отдался новому для него делу. Он словно вернулся в годы своей юности, когда сражался на митингах с противниками генеральной линии партии.

Обсуждался вопрос о ликвидации колониальной системы, тринадцать новых африканских государств приняли в ООН. В первый раз Хрущев стал скандалить, когда выступал генеральный секретарь ООН Даг Хаммаршельд. Никита Сергеевич стучал кулаками и призывал к себе на помощь соседей:

– Громыко, дипломаты, поддерживайте!

Министр иностранных дел и его подчиненные постукивали осторожно. Хрущев повернулся к соседям – украинской делегации во главе с Николаем Викторовичем Подгорным. Тот с удовольствием поддержал Хрущева.

В первый раз необычный демарш советского руководителя особого впечатления не произвел. А Никита Сергеевич вошел во вкус. Когда представитель Филиппин заговорил о том, что Советский Союз аннексировал Прибалтику и подавил народное восстание в Венгрии, Хрущев, как положено, поднял руку, чтобы попросить у председательствующего слово по порядку ведения.

Председательствующий, видимо, его не видел. Хрущев разозлился, топал ногами, но на полу лежал ковер. Тогда он вновь стал стучать кулаками. Отчаянно барабанил и сидевший рядом с ним Громыко. Потом Андрей Андреевич уверял, что пытался утихомирить Никиту Сергеевича. На самом деле министр не отставал от своего патрона – лояльность хозяину всего важнее.

Хрущев, сняв с ноги полуботинок, принялся им стучать. Потом объяснял это по-разному. Но сразу после этой истории сказал откровенно: он так молотил кулаками, что часы остановились. И это его совсем разозлило:

– Вот, думаю, черт возьми, еще и часы свои сломал из-за этого капиталистического холуя. И так мне обидно стало, что я снял ботинок и пустил его в ход.

Он все-таки получил слово и вышел на трибуну:

– Франко установил режим кровавой диктатуры и уничтожает лучших сынов Испании. Настанет время, народ Испании поднимется и свергнет кровавый режим!

Председательствовавший на заседании Генеральной Ассамблеи ирландец Фредерик Боланд пытался его остановить:

– Выступающий оскорбляет главу государства Испании, а это у нас не принято.

Хрущеву никто не перевел эти слова. А он решил, что председательствующий вступился за испанца, и накинулся на Боланда:

– Ах вот как? И вы, председатель, тоже поддерживаете этого мерзкого холуя империализма и фашизма? Так вот я вам скажу: придет время, и народ Ирландии поднимется против своих угнетателей! Народ Ирландии свергнет таких, как вы, прислужников империализма!

Обычно сдержанный и невозмутимый Фредерик Боланд закричал, что лишает Хрущева слова. А тот продолжал говорить, хотя микрофон у него отключили. Он покинул трибуну только тогда, когда Боланд просто вышел из зала и заседание прервалось. К Хрущеву бросился генерал Захаров, начальник 9-го управления КГБ, он не на шутку боялся мести пылких испанцев. Захаров проводил Хрущева на его место.

– Там годами царила тошнотворная атмосфера парадности и так называемого классического парламентаризма, – рассказывал Аджубей с трибуны партийного съезда. – Советская делегация развеяла эту мертвящую скуку… Когда уставали кулаки, которыми делегаты социалистического лагеря барабанили по столам в знак протеста, находились и другие способы для обуздания фарисеев и лжецов. Может быть, это и шокировало дипломатических дам западного мира, но просто здорово было, когда товарищ Хрущев однажды, во время одной из провокационных речей, которую произносил западный дипломат, снял ботинок и начал им стучать по столу.

Зал партийного съезда взорвался аплодисментами.

– Причем, – продолжал Аджубей, – Никита Сергеевич ботинок положил таким образом – впереди нашей делегации сидела делегация фашистской Испании, что носок ботинка почти упирался в шею франкистского министра иностранных дел, но не полностью. В данном случае была проявлена дипломатическая гибкость!

В зале засмеялись и зааплодировали. Когда ровно через три года Хрущева снимут, этот эпизод в ООН те же самые люди поставят ему в вину и назовут невиданным позором…

Большое недовольство вызывало растущее влияние хрущевского зятя.

7 марта 1963 года Алексея Ивановича Аджубея с женой принял папа римский Иоанн XXIII. Это было по-своему историческое событие.

1 марта в Цюрихе заседал комитет, присуждавший премию мира имени Бальцана. Эту премию основала дочь бывшего главного редактора крупнейшей итальянской газеты «Коррьере делла сера» Эудженио Бальцана, который после прихода фашистов к власти вынужден был уехать в Швейцарию. В состав комитета входили и четыре советских представителя. Среди лауреатов премии был известный советский математик академик Андрей Николаевич Колмогоров.

В тот год комитет присудил премию папе римскому «за его деятельность во благо братства между людьми и народами». Помимо золотой медали лауреату премии полагался миллион швейцарских франков.

7 марта в Ватикане папа Иоанн XXIII собрал журналистов, чтобы выразить благодарность за награду. Среди журналистов находились главный редактор «Известий» Аджубей и его жена. Зять Хрущева выразил желание встретиться с папой. Тот согласился. Руководитель службы протокола Кардинале и епископ Виллебрандс провели Аджубея с женой в личную библиотеку папы. Беседу переводили собственный корреспондент «Известий» и аббат Кулик из Восточного института в Риме.

Итальянских журналистов потом интересовало, о чем папа беседовал с посланцем безбожного коммунистического режима. Корреспонденту газеты «Темпо» Аджубей с легкой иронией заметил:

– Могу лишь сказать, что получил от папы пакет с множеством секретов.

Алексей Иванович очень доброжелательно отозвался о папе римском:

– Это человек большой и подлинной простоты. Раскройте пошире глаза, хорошо посмотрите на него, и вы сразу проникнетесь к нему глубоким уважением и неожиданным доверием.

Рада Никитична тоже поделилась впечатлениями:

– Когда папа встал с кресла, то, глядя на его руки, которые нас благословляли, мне вдруг захотелось сказать ему, что у него руки крестьянина, как у моего отца. Я не осмелилась сказать ему это, но это так. Я внимательно смотрела на его руки, когда он передавал сувениры для меня, Алексея и моего отца.

Иоанн XXIII подарил дочери Хрущева четки.

Желая также послать благословение детям своих гостей, Иоанн XXIII спросил их имена, и Рада Аджубей тихо, почти шепотом ответила:

– Никита, Алексей и Иван.

Узнав, что русское имя Иван соответствует его собственному – Иоанн, папа римский попросил:

– По возвращении обласкайте детей, и особенно Ивана, от моего имени, а другие пусть не обижаются.

Частная аудиенция, данная зятю и дочери Хрущева, свидетельствовала не только о желании Иоанна XXIII наладить отношения с безбожным коммунистическим режимом, но и о высоком положении Аджубея. В Москве это мало кому нравилось. С особым раздражением за поездками Алексея Ивановича наблюдали те, кто профессионально занимался внешней политикой. Им тяжело было работать с Хрущевым.

Однажды министр иностранных дел Громыко пришел к Никите Сергеевичу – докладывать свои соображения. Надел очки и стал читать подготовленную лучшими аналитиками министерства записку.

Хрущев нетерпеливо прервал министра:

– Погоди, ты вот послушай, что я сейчас скажу. Если совпадет с тем, что у тебя написано, хорошо. Не совпадет – выбрось свою записку в корзину.

И выбросил Громыко в корзину все, что долго готовил со своим аппаратом, и покорно слушал первого секретаря, который своего министра иностранных дел ни в грош не ставил. В отставку Громыко не подал, даже не обиделся, принял как должное, потому что понимал: если хочешь сделать карьеру, на начальство не обижайся.

Рассказывают, будто Никиту Сергеевича отговаривали назначать Громыко министром, отзывались о нем неважно: безынициативный, дубоватый. Но Хрущеву нужен был грамотный специалист-международник без собственного политического веса, который станет беспрекословно исполнять его указания, и он отмахнулся от возражений:

– Политику определяет ЦК. Да вы на этот пост хоть председателя колхоза назначьте, он такую же линию станет проводить.

Никита Сергеевич с возрастающим удовольствием занимался международными делами.

На публике он обещал обогнать американцев:

– Сегодня мы дерзаем вызвать Америку, перед кошельком которой все трепещут, подхалимничают. Соединенные Штаты подбросят тому пшенички, тому – залежалого сала, тому – еще какой-нибудь дряни, которую продать уже нельзя. И все ходят перед Америкой на цыпочках, боятся, как бы не разобидеть. А мы всегда смотрели гордо, не признавали ее величия и превосходства. Наоборот, считали – мы имеем все основания видеть величие и превосходство своей страны.

Его слова вызывали горячие, бурные аплодисменты.

– Мы считаем, что наша страна имеет все преимущества на непревзойденное превосходство над всеми капиталистическими странами, и в первую очередь над Соединенными Штатами Америки… Товарищи, мы должны громить капиталистические устои не артиллерией, а в повседневном экономическом соревновании должны громить. Примером разить, чтобы наш народ лучше жил, культурнее, чтобы лучше был обеспечен материально и в жилищных условиях.

Через несколько лет в рабочем коллективе Хрущев, рассказав, что объездил много стран, сделал комплимент соотечественникам:

– Когда я был во Франции, я ездил с премьер-министром по Парижу и смотрел на народ. Я ему сказал: вы хоть и хвастаетесь, что вы богатые, красивые, но я не краснею за свой народ. Я не хвастаюсь, но люди наши не хуже ваших одеты. Я прямо говорю: по отношению к американцам наш народ лучше, богаче одет. Почему? Я вам скажу. У нас сейчас плюс двадцать пять, а бывает и минус тридцать пять. А у них всегда тепло, и, если у них минус пять, они кричат и даже уже замерзают. Вот едешь по Америке, идут женщины в коротеньких штанишках ситцевых. Они стоят пятак, у нее их, может быть, одни розовые, а другие еще какого-то цвета. А у нас? Посмотрите вот вы на себя. Потом пальто. Там одно надо, у нас два, зимнее и летнее. Так? А некоторые имеют и по три!

В служебном кабинете, на переговорах он держался иначе. Проницательные партнеры быстро определили, что Хрущев вовсе не таков, каким он хочет казаться: большая ошибка считать его человеком, который способен начать войну в припадке гнева; когда обсуждаются серьезные вопросы, он трезв, холоден и невозмутим.

Экономист Станислав Михайлович Меньшиков внимательно наблюдал за Хрущевым во время поездки первого секретаря ЦК КПСС весной 1960 года в Индонезию: «Следя за его поведением в эти напряженные часы и минуты, я, надо сказать, проникся к нему искренним уважением, настолько умело, кратко и немногословно он реагировал на возникавшие ситуации. Это был совсем не тот Никита, которого мы привыкли видеть по телевидению, с его не всегда грамотной, полной аффектации речью, грубоватой игрой на публику. Передо мной был сдержанный, опытный, даже мудрый политик. Почему он старался казаться другим, играть роль, от которой временами сильно проигрывал?»

Ответ, видимо, заключается в том, что Никита Сергеевич понимал, в каком окружении он находится и чего от него ждут соратники, а шире говоря, вся страна.

Министра иностранных дел он считал просто чиновником и самостоятельной роли для него не видел. Андрей Андреевич Громыко был поставлен в весьма невыгодное положение. Его низвели до роли эксперта – приглашали, когда нужна была дипломатическая формулировка, совет, справка. Первую скрипку в выработке политики играло окружение Хрущева. Министру оставалась рутинная работа, малоинтересная для профессионала.

Никита Сергеевич не упускал случая поддразнить Громыко. Говорил своему окружению:

– Смотрите, как молодо выглядит Андрей Андреевич. Ни одного седого волоска. Сразу видно, что он сидит себе в своем уютном закутке и чаек попивает.

Громыко делал вид, что улыбается.

Хрущев не скрывал пренебрежительного отношения к министру:

– Можно не сомневаться, что Громыко в точности выполнит данные ему инструкции, выжмет из собеседника максимум. Но не ждите от Громыко инициативы и способности принимать решения под собственную ответственность. Типичный чиновник.

Хрущев посмеивался над министром, считал его трусом. Утверждают, что в своем кругу Никита Сергеевич будто бы пренебрежительно говорил:

– Прикажи Громыке сесть голой задницей на лед, он с перепугу сядет.

Ходили слухи, что зять первого секретаря ЦК метил на место министра иностранных дел, поскольку «для Никиты Сергеевича Аджубей – первый авторитет». Хрущеву нравилось назначать на высокие посты молодых людей. На Смоленской площади ждали перемен. Знали, что решимости для такого неожиданного назначения Хрущеву хватит.

«Я смотрел на его голову в первом ряду ложи Большого театра, – записывал в дневнике заместитель министра иностранных дел Владимир Семенович Семенов, – в темноте был виден огромный череп и усталое лицо, жесткое и сосредоточенное. Тут же был Алексей Иванович Аджубей, живой, острый, подвижный, как ртуть. Он теперь один из ближайших по внешним делам.

А в МИД странно. В предчувствии перемен идет глухая и мелкая борьба страстей вокруг весьма личных аспираций. Глупо и противно, когда в этом участвуют достойные люди, цепляющиеся за пуговицы на мундирах».

Может быть, Алексей Иванович Аджубей, весьма одаренный человек, и стал бы министром, но Хрущева успели отправить на пенсию.

Назад: Судьба Василия Сталина
Дальше: Что думают чекисты?

Загрузка...