Книга: Виконт де Бражелон. Том 1
Назад: IX. Галерея в Сен-Манде
Дальше: XI. Опоздал на четверть часа

X. Эпикурейцы

Фуке, казалось, сосредоточил все свое внимание на яркой иллюминации, на ласкающей музыке скрипок и гобоев, на ослепительном фейерверке, который, бросая в небо свои изменчивые отблески, освещал за деревьями темный силуэт Венсенского замка. Он улыбался дамам и поэтам, и праздник не казался менее веселым, чем обыкновенно. Ватель, с ревнивым беспокойством следивший за выражением лица Фуке, видимо, остался вполне доволен вечером.
Когда фейерверк кончился, общество рассеялось по аллеям парка и мраморным галереям. Стихотворцы прогуливались под руку в рощах, некоторые разлеглись на земле, рискуя испортить свои бархатные костюмы и прически, к которым пристали сухие листья и стебли травы. Немногочисленные дамы слушали пение артистов и декламацию поэтов, большинство же внимало прекрасной прозе своих кавалеров, которые, не будучи артистами и поэтами, под влиянием молодости и уединения не уступали им в красноречии.
– Почему это наш хозяин не сходит в сад? – говорил Лафонтен. – Эпикур никогда не оставлял своих учеников, не то что наш повелитель.
– Напрасно вы считаете себя эпикурейцами, – сказал ему Конрар. – По правде сказать, здесь ничто не напоминает учения гаргетского философа.
– Ба! – отвечал Лафонтен. – Разве вам не известно, что Эпикур приобрел огромный сад, где спокойно жил со своими друзьями?
– Это так.
– А разве господин Фуке не приобрел этого большого сада в Сен-Манде и разве мы не проводим здесь спокойно время с ним и нашими друзьями?
– Все это верно, но, к сожалению, сада и друзей недостаточно для сходства с Эпикуром. Укажите мне, в чем сходство между воззрениями господина Фуке и учением Эпикура?
– Хотя бы в девизе: «Удовольствие дает счастье».
– Что же дальше?
– Никто из нас, я полагаю, не считает себя несчастным. По крайней мере я не скажу этого о себе. Прекрасный вечер, вино «Жуаньи», за которым посылали в мой любимый кабачок, ни одной глупости за длившийся целый час ужин, хотя на нем присутствовали десять миллионеров и двадцать поэтов…
– Здесь я прерву вас. Вы говорите о прекрасном ужине и вине «Жуаньи», а я напомню вам, что великий Эпикур со своими учениками питался хлебом, овощами и ключевой водой.
– Это не вполне установлено, – возразил Лафонтен. – Не смешиваете ли вы Эпикура с Пифагором, дорогой Конрар?
– Напомню вам также, что древний философ вовсе не был в дружбе с богами и правителями.
– Что также сближает его с Фуке, – отозвался Лафонтен.
– Не делайте этого сравнения, – взволнованно произнес Конрар, – иначе вы подтвердите слухи, которые уже ходят о нем и о нас.
– Какие слухи?
– Что мы плохие французы, равнодушные к королю и глухие к закону.
– О! – вскричал Лафонтен. – Если мы и плохие граждане, то не потому, что следуем принципам своего учителя! Вот один из излюбленных афоризмов Эпикура: «Желайте хороших правителей».
– Так что же?
– А что твердит нам постоянно Фуке? «Когда же нами будут управлять как следует?» Говорит он это? Будьте же искренни, Конрар!
– Правда, говорит.
– Так это же учение Эпикура.
– Да, но это пахнет бунтом.
– Как! Желание, чтобы нами хорошо управляли, есть бунт?
– Несомненно, если правители плохи.
– Слушайте дальше. Эпикур говорил: «Повинуйтесь дурным правителям». Теперь вернемся к Фуке. Не твердил ли он нам целыми днями, что за педант Мазарини, что за осел, что за пиявка! И что все же нужно повиноваться этому уроду! Ведь он говорил это, Конрар?
– Да, могу подтвердить, что он говорил это, и даже слишком часто.
– Так же как Эпикур, мой друг, совсем как Эпикур; повторяю: мы – эпикурейцы, и это очень забавно…
Понемногу все гуляющие, привлеченные возгласами двух спорщиков, собрались вокруг беседки, в которой укрылись оба поэта. Их спор слушали со вниманием, и сам Фуке подавал пример корректности, хотя и сдерживал себя с трудом.
В конце концов он разразился громким хохотом, а вслед за ним и все окружающие.
В самый разгар общего веселья, в ту минуту, когда дамы наперебой упрекали обоих противников за то, что они не включили женщин в систему эпикурейского благополучия, в дальнем конце сада показался Гурвиль. Он направился прямо к Фуке, который, тотчас отделившись от общества, пошел к нему навстречу. Министр сохранил на лице беззаботную улыбку. Но, скрывшись от посторонних взоров, он сбросил маску.
– Ну что, где Пелисон? Что он сделал? – взволнованно спросил он.
– Пелисон вернулся из Парижа.
– Привез узников?
– Нет, ему не удалось даже повидать тюремного смотрителя.
– Как! Разве он не сказал, что послан мною?
– Сказал, но смотритель велел ему передать, что если он является от господина Фуке, то должен представить от него письмо.
– О, если дело только за письмом…
– Нет, – послышался голос Пелисона, вышедшего из-за кустов, – нет, монсеньор… Поезжайте туда сами и поговорите со смотрителем лично.
– Да, вы правы, я удалюсь под предлогом занятий. Пелисон, не велите распрягать лошадей. Гурвиль, задержите гостей.
– Позвольте дать вам еще один совет, монсеньор, – сказал Гурвиль.
– Говорите.
– Повидайтесь со смотрителем только в самом крайнем случае: это смело, но неосторожно. Простите, господин Пелисон, если я высказываю мнение, противоположное вашему. Пошлите сначала кого-нибудь другого. Смотритель – человек любезный; но не вступайте с ним лично в переговоры.
– Я подумаю, – сказал Фуке. – Впрочем, у нас впереди еще целая ночь.
– О, не надейтесь слишком на время, монсеньор, – возразил Пелисон, – оно летит с ужасающей быстротой. Никогда не пожалеешь, что явился слишком рано.
– Прощайте, Гурвиль, – сказал министр. – Поручаю вам своих гостей. Пелисон, вы отправитесь со мною.
И они уехали.
Эпикурейцы не заметили исчезновения своего главы. В саду всю ночь раздавалась музыка.
Назад: IX. Галерея в Сен-Манде
Дальше: XI. Опоздал на четверть часа