Загрузка...
Книга: И смех, и слезы, и любовь… Евреи и Петербург: триста лет общей истории
Назад: Эпоха перемен
Дальше: Имя

Как все

В 1911 году в статье «Вместо апологии» основатель и идеолог сионизма, писатель, поэт, публицист, журналист и переводчик Владимир Жаботинский писал: «Мы народ, как все народы; не имеем никакого притязания быть лучше. В качестве одного из главных условий равноправия евреев мы требуем признания нашего права иметь своих мерзавцев, как их имеют и другие народы». Оставим в стороне специфически конкретный словарный спектр значений слова «мерзавец», которые характеризуют «подлого, мерзкого человека, негодяя», и поговорим просто о евреях с сомнительной, неоднозначной биографией, бросающей некоторую тревожную тень на всю нацию. Тем более что за тысячи лет изощренного антисемитизма евреи привыкли к тому, что если Иванов украл, то Иванов – вор, а если Рабинович украл – то все евреи воры.

В 1846 году родилась известная по прозвищу «Сонька – Золотая Ручка» знаменитая варшавско-одесско-петербургская воровка Софья Блювштейн, она же Рубинштейн, она же Школьник, она же Бреннер, а в девичестве – Шейндли Сура Лейбовна Соломоник. В полицейских картотеках большинства крупных европейских городов она известна также по фамилии одного из своих мужей как Софья Сан Данато. Если верить фольклору, о месте ее рождения до сих пор спорят два города: Варшава и Одесса. Петербург был одним из мест приложения ее воровского таланта. Сонмы легенд вокруг ее имени в основном сводятся к тому, что она была иностранной шпионкой, жила в турецком гареме и основала школу преступников в Лондоне. Сонька и в самом деле в Европе считалась главой русских уголовников, благодаря чему газеты того времени приписывали ей все самые знаменитые ограбления, хотя, если следовать официальной статистике, большинство из них произошли в годы, когда Сонька отбывала ссылку в Сибири.

Была лихая Сонька, ручка золотая,

Но судьба-злодейка снова вбила клин.

Брошенная всеми, такая молодая,

Везли ее этапами на остров Сахалин.

По легендам, Сонька дважды бежала с каторги, будто бы только затем, чтобы повидать своих малолетних детей, которых у нее, по одним сведениям было двое, по другим – четверо. Сонька умерла на Сахалине, где отбывала свой последний срок. Там же будто бы и похоронена. Однако в Москве живет легенда о том, что могила Соньки находится на московском Ваганьковском кладбище. Могилу украшает привезенный из Италии памятник – женская беломраморная фигура под огромными черными пальмами. На могиле всегда живые цветы и россыпи монет. Пьедестал памятника покрыт надписями: «Соня, научи жить», «Солнцевская братва тебя не забудет», «Мать, дай счастья жигану», «Соня, помоги», «Соня, научи». Памятник будто бы заказан на деньги одесских, неаполитанских, лондонских, питерских или прочих мошенников.

Имя Соньки Золотой Ручки приобрело такую популярность в преступном мире, что превратилось в метафору удачливости, везения. Так, еще до революции одну везучую, или, на воровском жаргоне, фартовую, питерскую воровку, промышлявшую в меховых лавках Гостиного двора, называли: «Сонька Меховая Ручка». А в Одессе «Бронзовой Рукой» называли ее сына Мордуха, такого же афериста, как и мать.

 

В 1920-х годах головокружительные успехи массовой коллективизации сельского хозяйства, достигнутые Советским союзом, подвигли Сталина на внедрение таких же принципов коллективной организации труда в творческих профессиях. Прекращалась деятельность разрозненных неофициальных и полуофициальных художественных и литературных групп, кружков и объединений, а всех свободных художников, композиторов, писателей приглашали «добровольно» вступить в творческие союзы. Они должны были подчиняться единому уставу, общей дисциплине, одному начальнику и нести коллективную ответственность за все, что происходит в их среде. Так было легче руководить и проще контролировать. Взамен им были обещаны социальные привилегии и забота партии и правительства о творческом благополучии. Издание книг, творческие командировки, дома отдыха, дачи, премии, продовольственные наборы и прочие блага, включая письменные принадлежности, нотную бумагу, холсты и краски, преимущественно предоставлялись только членам союза.

Одним из таких объединений стал созданный в 1934 году в Москве Союз советских писателей с отделениями во всех крупных городах и столицах союзных республик. В распоряжение Ленинградского отделения был отдан особняк графа Шереметева на бывшей Шпалерной, а в то время улице Воинова, который вскоре назвали Домом писателей имени В. В. Маяковского. Гипсовый бюст пролетарского поэта встречал посетителей в вестибюле. Говорят, ему не однажды отламывали голову, но каждый раз ее вновь водружали на могучие плечи трибуна революции.

В кулуарах Дома писателей любили рассказывать легенду о бывшей хозяйке особняка, выжившей из ума старухе Шереметевой. Будто бы она, большая любительница бездомных кошек, умирая, завещала особняк своей последней питомице, которая долгие годы встречала посетителей дома писателей с гордым достоинством хозяйки. Среди писателей эту местную мурлыкающую достопримечательность прозвали Графинюшкой и чуть ли не целовали ей лапку.

Нравственная атмосфера среди писателей была душной. Творческая критика на заседаниях секций в основном сводились к проработкам, а по сути к травле писателей. Доставалось всем, но особенно неординарным, талантливым и одаренным. Блестящих писателей-фантастов братьев Аркадия и Бориса Стругацких с легкой руки известного острослова Михаила Светлова даже прозвали Братьями Ругацкими, так часто под видом дружеских обсуждений произведений их унижали и втаптывали в грязь. Поводом для проработок могли послужить самые невинные строчки, показавшиеся бдительным идеологическим стражам излишне ассоциативными, а потому предосудительными. Сохранился анекдот о том, как это происходило. Однажды на заседании секции поэзии подвергли критике даровитого поэта Геннадия Григорьева за то, что он в одном из своих стихотворений позволил себе сказать: «Пусть Саша гуляет вдоль Мойки, // Мы Сашу с собой не берем». «Разве можно так о Пушкине», – с обидой за «наше все» возмутился председатель секции Семен Ботвинник. «Нет, нет, – возразил с места Александр Семенович Кушнер, которого недоброжелатели называли Скушнером – это не про Пушкина, это про меня!» Рассказывают, будто Геннадий Григорьев после этого приходил на собрания союза в противогазе, всем своим видом демонстрируя, что здесь «дурно пахнет».

И действительно, здесь происходили самые позорные события в жизни ленинградского писательского сообщества. Бурно приветствовали бесчеловечные погромные постановления ВКП/б/ 1946 и 1948 годов. Единогласно голосовали за лишение членства в союзе писателей Анны Ахматовой и Михаила Зощенко, осуждали Бориса Пастернака и Александра Солженицына за их принципиальную позицию по отношению к советской власти. Клеймили Иосифа Бродского, позорно обвиненного в тунеядстве. Подвергали невиданному остракизму писателей, уезжавших за границу на постоянное место жительства, как самостоятельно, по собственной инициативе, так и насильно изгнанных из страны.

У ленинградской общественности большой счет к союзу советских писателей. Если верить городскому фольклору, между Домом писателей на улице Воинова и «Большим домом» на Литейном проспекте существовал подземный ход. Сотрудники в форме с Литейного и сотрудники в штатском из Дома писателей регулярно пользовались им для решения неотложных вопросов по сохранению в девственной чистоте и неприкосновенности советской идеологической системы.

Иногда цинизм и тех и других достигал наивысшей степени хамства и наглости. Известно, что ленинградские писатели, еще совсем недавно единогласно проголосовавшие за исключение Зощенко из писательского союза, после смерти писателя спохватились и решили оригинальным образом повиниться перед коллегой, устроив ему почетные посмертные проводы в Доме писателей. Это вызвало невиданный переполох в «Большом доме». Как отнестись к всенародным проводам опального писателя, они не знали. На всякий случай к Дому писателей стянули сотни сотрудников в парадной милицейской форме. Оскорбленный таким поведением работников КГБ, директор Дома писателей будто бы позвонил в отделение милиции: «В чем дело, товарищ начальник? Мы не привыкли хоронить писателей с милиционерами в форме». И услышал в ответ: «Так-так. Не привыкли в форме? Ну, в таком случае мы их переоденем в штатское». И переодели. Так, в сопровождении сотрудников в штатском тело писателя было доставлено в Сестрорецк, где он последнее время жил и работал и где на местном погосте был предан земле.

Что можно было ожидать от такого «творческого союза», хорошо известно. Впрочем, сами писатели это понимали.

Живет в Москве литературный дядя,

Я имени его не назову.

Одно скажу: был праздник в Ленинграде,

Когда его перевели в Москву.

Ужель дерьмом бедна столица,

Что Питер должен с ней делиться?

В городском фольклоре Дом писателей не жаловали. Его оскорбительно называли: «Дом макулатуры» и уничижительно: «Писдом». С самим зданием Дома писателей судьба распорядилась по-своему. Осенью 1993 года в особняке Шереметева случился пожар. Пикантность ситуации подчеркивалась тем, что граф Шереметев был основателем пожарного дела в Петербурге. Пожары в его особняке случались и раньше. Первый произошел еще при его жизни. Трижды горел особняк в советское время. В результате последнего пожара выгорело все внутреннее убранство и обрушилась кровля.

Со временем и союз писателей распался, разделившись на две конфликтующие организации. Только совсем недавно была предпринята попытка объединить петербургских литераторов под одной крышей. Что из этого выйдет – сказать трудно, но Дом петербургских писателей находится теперь уже на новом месте в другом районе города.

Недобрую память о себе оставил в петербургском городском фольклоре член Союза писателей, советский литературовед Лев Абрамович Плоткин. Это о его даче на Озерной улице дачного поселка Комарово, которую писатели называли «Дача-на-крови», Анна Андреевна Ахматова, каждый раз проходя мимо, говорила: «О, этот фундамент замешан и на моих капельках крови». Частица «и» в этой фразе вовсе не случайна. Известно отношение к Плоткину и других ленинградских писателей. Так, Михаил Зощенко в разговоре с одним из своих влиятельных приятелей как-то проговорился: «А знаете, каким я вижу вас в своем воображении?.. Я сижу в саду, в летнем ресторанчике, и попиваю пиво, и вдруг вижу: вдалеке клубится пыль, и вы на белом коне подъезжаете и кладете мне на стол отрубленную голову Плоткина».

Надгробие над прахом Плоткина на Комаровском кладбище представляет собой композицию из трех мощных, монументальных, вырубленных из красного гранита, стилизованных книжных томов критических трудов Плоткина. При жизни он был одним из самых яростных «проработчиков» и гонителей Михаила Зощенко и Анны Ахматовой. Знатоки утверждают, что каменные книги – это именно те три тома пасквилей, которые долгие годы отравляли жизнь великой поэтессы. Но справедливость восторжествовала, и каждому дано по заслугам его. Слава Ахматовой преумножилась, а сам Плоткин не выдержал тяжести облыжных каменных книг. И они навеки погребли под собой ныне всеми забытого советского литературного деятеля.

 

Там же, на Комаровском кладбище, покоится прах другого советского литературоведа – Бориса Соломоновича Мейлаха, известного среди коллег по литературному цеху широким использованием всевозможных цитат из классиков марксизма-ленинизма. Его дача в Комарово называлась «ЦИТАдель Мейлаха» или «Спас-на-цитатах». Известно, что в первую очередь вожделенные дачи получали те, кто активно и беззаветно сотрудничал с советской властью, кто доказывал ей свою верность и преданность, порою ценой лжи и предательства своих же товарищей по перу. Такие дачи были хорошо известны. Их, по аналогии с известным собором на Екатерининском канале, называли: «Спас-на-крови».

 

Хорошо известен петербургскому фольклору и советский литературовед Лев Васильевич Пумпянский, который до перехода в православие в 1911 году был Лейбом Мееровичем Пумпяном. По рассказам сына Анны Ахматовой и Николая Гумилева Льва, или ГумиЛевушки, как его называли близкие, он трижды подвергался аресту. Первый раз был доставлен в «Кресты» прямо с занятий на историческом факультете Ленинградского университета в 1935 году. Вторично был арестован в 1938 году. Затем – в 1949-м.

Как горько шутил сам Гумилев, первый раз его посадили за себя, второй – за папу, третий – за маму. И действительно, первый арест был случайным. Он оказался в доме одного из знакомых в тот момент, когда туда нагрянули с обыском. Через несколько дней ни в чем не подозреваемого Гумилева отпустили. Об аресте 1938 года Гумилев также рассказывал в частных беседах. На одной из лекций в Ленинградском университете известный советский историк литературы Пумпянский стал издеваться над стихами Николая Степановича Гумилева: «Поэт писал про Абиссинию, а сам не был дальше Алжира. Вот он, пример отечественного Тартарена!» Не выдержав, Лев Гумилев крикнул с места: «Нет, он был не в Алжире, а в Абиссинии!» Пумпянский снисходительно парировал: «Кому лучше знать – вам или мне?» И услышал в ответ: «Конечно, мне». Аудитория разразилась хохотом. В отличие от профессора, студенты знали, чьим сыном был их сокурсник. Видимо, этот смех так подействовал на Пумпянского, что он прервал лекцию и побежал жаловаться. Гумилева судили и отправили в лагерь за Полярным кругом. Там он и отсидел свой первый срок – «за папу».

Дважды – в 1945–1948 и 1955–1965 годах – первым секретарем ленинградского отделения Союза писателей избирался поэт Александр Прокофьев. В служебной биографии Александра Прокофьева есть немало позорных страниц. На его счету не одна поломанная творческая судьба. В 1946 году на совещание редакторов литературных журналов в ЦК среди прочих был вызван и Прокофьев. Присутствовал Сталин. Зашел разговор об Ахматовой. «Зачем вытащили эту старуху?» – спросил вождь. И хотя вопрос был адресован не ему, Прокофьев не удержался. «Ее не переделаешь», – с досадой сказал он, будто бы оправдываясь.

Прокофьев был одним из главных вдохновителей позорного суда над Иосифом Бродским в 1964 году. Будто бы Прокофьеву, или Прокопу, как его за глаза называли писатели, подсунули какую-то эпиграмму в его адрес. В ней беззастенчиво рифмовалось его прозвище с задней частью тучного тела первого секретаря. Эпиграмма была безымянной, но услужливые лизоблюды подсказали своему литературному начальнику фамилию Бродского. Этого было достаточно, чтобы делу о тунеядце Бродском дали зеленый свет. Как выяснилось впоследствии, автором эпиграммы был другой достаточно известный поэт, но к тому времени судьба будущего лауреата Нобелевской премии была уже решена.

Инструментом в руках Прокофьева в фабрикации дела Бродского стал завхоз проектного института Гипрошахт, член народной дружины Дзержинского района Ленинграда, некий жулик, проходимец, авантюрист и записной антисемит еврейского происхождения Яков Михайлович Лернер, которого впоследствии Бродский назовет своим «Черным крестником».

Двадцать девятого ноября 1963 года в газете «Вечерний Ленинград» за подписями Лернера и еще двух активных борцов за социалистический быт, штатных сотрудников газеты Медведева и Ионина, была опубликована статья-донос «Окололитературный трутень». В статье Бродский был назван «пигмеем, самоуверенно карабкающимся на Парнас», которому «неважно, каким путем вскарабкаться на Парнас», что он «не может отделаться от мысли о Парнасе, на который хочет забраться любым, даже самым нечистоплотным путем». Клеймили его даже за то, что он желает «карабкаться на Парнас единолично». Многократное повторение слова «карабкаться», видимо, имеет отношение не столько к Бродскому, сколько к художественному вкусу авторов доноса. Но именно эта статья и дала зеленый свет дальнейшим событиям в судьбе Бродского.

Если бы знал Прокофьев, каким грязным инструментом он пользовался в борьбе с Бродским! Уже после высылки Бродского за границу Лернер был отдан под суд за подделку орденских документов и осужден на три года лагерей. Как вспоминал знавший его поэт Евгений Рейн: «На пиджаке его всегда красовалось несколько орденских колодок. Он охотно рассказывал о своих военных подвигах. Как он прокладывал Дорогу жизни по Ладожскому озеру во время блокады, как вылавливал немецких диверсантов, как к его советам прибегали маршалы Жуков, Говоров, Рокоссовский. Говорилось все это буднично, без нажима. Дескать, это все было, было… Маршалы и генералы могут подтвердить». Как потом оказалось, «все его ордена и медали – фальшивки. Он где-то раздобыл чистые наградные листы и попросту заполнял их на свое имя. Он даже наградил себя орденом Ушакова I степени, который присуждался за победы на флоте. К Дороге жизни через Ладогу он тоже не имел никакого отношения».

Довлатов рассказывает, как ленинградский искусствовед Герасимов, присутствовавший на суде над Иосифом Бродским, услышав приговор, встал и громко, с нескрываемым удовлетворением выкрикнул: «Бродский – в Мичигане, Лернер – в Магадане!»

Сложным и противоречивым является отношение городского фольклора к личности подруги Владимира Маяковского Лили Юрьевны Брик.

Любимая женщина и муза Владимира Маяковского Лиля Брик родилась в еврейской семье. Она была дочерью Урия Александровича Кагана, присяжного поверенного при Московской судебной палате, и рижанки Елены Юрьевны Берман. Окончила Московскую консерваторию. После окончания гимназии, в 1909 году, поступила на математические курсы Герье, затем перешла на Архитектурные курсы. С 1911 года училась лепке в Мюнхене в студии Швегреле. Еще в гимназии Лиля познакомилась с Осипом Бриком. В 1912 году они поженились.

С Маяковским Лиля впервые встретилась в июле 1915 года в Петрограде. Ее сестра Эльза привела поэта в квартиру Бриков на улице Жуковского. Маяковский прочитал новую поэму «Облако в штанах» и тут же посвятил ее Лиле. Вскоре последовал бурный роман, нашедший отражение во многих стихах и поэмах Маяковского.

Известно, что личная жизнь Маяковского переплетена не только с жизнью Лили, но и с жизнью ее официального мужа Осипа, фамилию которого она носила. Их странная и непонятая многими современниками семейная жизнь втроем наложила неизгладимый отпечаток на всю личную и творческую жизнь поэта, а по некоторым свидетельствам, стала одной из причин его самоубийства. Страстно влюбленному Маяковскому приходилось выслушивать от любимой женщины проповеди свободной любви и признания в том, что с Маяковским ей хорошо, но любит она только своего законного мужа Осипа. При этом Осип Брик мог стоять тут же, у дверей спальни, откуда только что вышли Лиля и Маяковский, и снисходительно выслушивать откровения своей супруги.

Впрочем, в богемной среде мода на «брак втроем» была довольно распространенной еще с начала XX века. Ее приверженцами были Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, Вячеслав Иванов и многие другие. Они утверждали, что «брак вдвоем» – ветхозаветный общественный институт, который отменен Новым заветом. После революции эта «религиозная» система взглядов на брак была заменена революционной теорией «стакана воды», согласно которой удовлетворение страсти приравнивалось к утолению жажды. «И если у тебя просят стакан воды, то имеешь ли ты моральное право отказать в этом?» – вопрошали апологеты этой теории.

После революции активной проповедницей новых половых отношений была известная русская революционная деятельница Александра Михайловна Коллонтай. С тех пор в фольклоре сохранилась даже поговорка: «По примеру Коллонтай ты жене свободу дай!» Особенно пылко она пропагандировала «крылатого эроса революции», который должен был способствовать скорейшему появлению все новых и новых строителей коммунизма. Чему же удивляться, если на суде комсомольский вожак Константин Кочергин, обвиняемый в организации группового изнасилования в Чубаровом, ныне Транспортном, переулке, которое произошло 10 сентября 1935 года, мог наивно воскликнуть в адрес жертвы насилия: «Она же наш товарищ по классу и должна была помочь нашему половому удовлетворению».

Так что к бытовому поведению Маяковского общество относилось снисходительно и терпимо. Об этом можно судить по шуточному завещанию, якобы оставленному поэтом после смерти. Завещание умело пародировало стиль Маяковского, и было видно, что составили его ироничные, но вовсе не безжалостные остроумцы того времени:

Товарищ правительство!

Покорми мою маму,

Ольгу согрей и другую сестру.

Заодно и согрей уж гулящую Лилю,

А я себе спокойненько умру.

Хватит волноваться,

Счастливо оставаться.

В Петербурге Брики жили на улице Жуковского, рядом с домом Маяковского на Надеждинской улице. Осип Брик считался теоретиком литературы, часто выступал с лекциями и докладами по стихосложению. Но не только. Однажды на дверях их дома кто-то написал: «Здесь живет не исследователь стиха, а следователь ЧК». Среди творческой интеллигенции в то время ходила эпиграмма, авторство которой приписывали Есенину:

Вы думаете, что Ося Брик —

Исследователь русского стиха?

А на самом деле он шпик

И следователь ЧК.

Насколько осведомлены были современники, стало ясно только позднее, когда в архивах ЧК обнаружились удостоверения сотрудников этой организации. Среди них числились и друзья Маяковского. Если верить газетным сообщениям на эту тему, удостоверение Лили Брик имело номер 15073, Осипа – 25541. Впрочем, это было время, когда вся страна усилиями пресловутых органов госбезопасности опутывалась тайной сетью доносчиков и осведомителей, и был ли вовлечен в эту опасную пляску жизни и смерти сам Владимир Маяковский, можно только предполагать. Так или иначе, но по стране ходила легенда о том, что Маяковский был убит «в результате чекистского заговора, во главе которого стояла Лиля Брик».

Впрочем, если не прямая, то косвенная вина Лили Брик в гибели поэта для многих исследователей жизни Маяковского была очевидна. Но если даже это и так, то Лиля Брик сполна расплатилась с Маяковским. По некоторым сведениям, знаменитая фраза Сталина о том, что «Маяковский был и остается величайшим поэтом советской эпохи», принадлежит ей. Как известно, некоторое время после трагической гибели поэта имя Маяковского было вычеркнуто из жизни страны. Его мало упоминали в прессе, на него редко ссылались, мало цитировали. И тогда Лиля решила обратиться с личным письмом к Сталину. Там-то она и напомнила «вождю всего прогрессивного человечества», что сделал своим творчеством Маяковский для партии Ленина-Сталина. Формула понравилась. Оставалось только присвоить ее себе и донести до сознания советского народа.

По отношению к Лиле Маяковский всегда оставался верным и преданным влюбленным, или Щеном, как он сам себя называл в письмах к ней. И не раз это доказывал на деле. Однажды Лиля потребовала от него, казалось, невозможного: добыть для нее автограф самого Блока. Футурист Маяковский, совсем еще недавно призывавший «сбросить Пушкина с корабля современности», не представлял себе, как он сможет обратиться с такой просьбой к последователю Пушкина, Тютчева и Фета, символисту Блоку, холодное, а то и неприязненное отношение которого к авангардистской поэзии было общеизвестно. Однако ослушаться всемогущей Лили он не мог. И он выпросил-таки у Блока автограф для нее.

Между тем нельзя забывать и об известном цинизме, который позволяла себе Лиля по отношению к Маяковскому. Она не раз говаривала друзьям и знакомым: «Вы себе представляете, Володя такой скучный, он даже устраивает сцены ревности». Мало трогало Лилю, избалованную мужским вниманием, и преувеличенно восторженное внимание Маяковского к ней. В его любовных переживаниях она видела даже своеобразную пользу. «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи», – говорила она.

Нам же хотелось добавить, что, несмотря ни на что, до конца своих дней Лиля Юрьевна Брик, которая скончалась в 1978 году, пережив влюбленного поэта более чем на 30 лет, не снимала золотое кольцо, подаренное ей Маяковским. На кольце были выгравированы три заглавные буквы ее инициалов: ЛЮБ. Следовавшие друг за другом без каких бы то ни было пробелов или знаков препинания, они составляли бесконечно повторяющееся одно-единственное слово «ЛЮ-БЛЮБЛЮБЛЮБ…»

Назад: Эпоха перемен
Дальше: Имя

Загрузка...