Книга: Сумасбродка, или Пикник для лишнего мужа
Назад: Глава 10
Дальше: Глава 12

Глава 11

Я проснулась от приглушенного стона и, открыв глаза, быстро вскочила и закричала от ужаса. Четверо девчонок накинули на Танькину шею полотенце и пытались ее задушить. Даже при тусклом свете было видно, что Танька начала синеть, изо рта ее шла пена. Не раздумывая, я схватила табуретку и принялась молотить ею всех без разбора. Девчонки, не выдержав такого напора, разбежались. Танька лежала без движения.
– Убью, суки! – кричала я, брызгая слюной. – Замочу, гадины, мне терять нечего!
– Мы хотели эту интеллигенточку замочить, чтобы ей не западло было с нами из одной кружки пить, – сказала рослая деваха, вытирая кровь.
– Я вас сама быстрее замочу! – прошипела я и бросилась к Таньке.
Девчонки отошли в сторону и стали шептаться. Не обращая на них внимания, я склонилась над подругой. Она была без сознания.
– Танька, ты жива? – потрясла я ее за плечо.
Танька молчала. Я взяла ее за запястье – пульс прощупывался с трудом. Почувствовав, как на лбу выступил холодный пот, я бросилась к двери и стала стучать изо всех сил.
– Что надо? – лениво спросил дежурный, открывая глазок.
– Быстрее, тут девочка умирает! – истошно закричала я.
Дежурный вызвал санитаров, и Таньку унесли. Я с трудом сдерживала слезы. Вскоре пришел начальник и попросил нас объяснить, что произошло. Я понимала, что если выдам девчонок, которые душили Таньку, то мне присвоят звание «стукач». Это в колонии хуже смерти. Меня будут бить на каждом шагу и подстраивать всякие гадости. Конечно, тех, кто хотел убить Таньку, накажут, но за стукачество я пострадаю ничуть не меньше.
– Ну что же вы молчите? – посмотрел на меня начальник. – Рассказывайте, что произошло?
– У Тани, наверное, астма. Ей не хватало воздуха. Я проснулась от того, что она громко стонала. Я испугалась за ее жизнь и позвала дежурного.
– Странно, – прищурил глаза начальник. – Врач установил, что осужденную душили. На шее остались синяки. Я хочу знать, кто ее душил.
Девчонки опустили глаза и напряглись, искоса посматривая на меня. Я постаралась сделать удивленный вид и растерянно пожала плечами:
– Извините, ничем не могу вам помочь. Я рассказала то, что видела сама. Может, кто-то и вправду ее душил, но я не знаю, кто это сделал. Мне очень жаль.
Начальник хмыкнул и вышел из секции, громко хлопнув дверью. Следом за ним вышел дежурный. Девчонки молча легли спать. Я лежала и думала о Таньке. Где она и что с ней? На этот вопрос мне никто не ответит. Здесь вообще не принято задавать вопросы, это я поняла с первого дня пребывания в колонии.
На следующий день мне разрешили свидание. Удивившись, я прошла в специально оборудованную комнату и увидела... Верку.
– У нас всего час. Долгосрочное свидание мне не дали, ведь я не мать и не муж, – вздохнула она.
Я не произнесла ни слова.
– Я привезла целую сумку вещей, – продолжала Верка, – еды набрала на всю зарплату. Приехала рано утром, но очень долго простояла в очереди. Затем прошмонали меня по полной программе – делали досмотр, проверяли, нет ли спиртного. Повыбрасывали половину того, что я тебе привезла. Даже вязаный шарф выкинули, сказали, что в колонию вязаное вообще привозить нельзя. Мол, заключенные могут распускать нитки и вить веревки. Фланелевый халатик тоже не разрешили. Не знаю почему. Я слышала, что в колонию можно передавать только темные вещи, светлые нельзя. Я специально съездила на базар и купила темный фланелевый халатик. Твой размерчик. Сорок четыре. Темно-синего цвета. Не взяли, заразы! Теплые сапожки не взяли. Зима на носу. Они что у вас, сдурели, что ли?
– Мне и в казенной одежде неплохо, – тихо сказала я и исподлобья посмотрела на Верку. – Телогрейку и валенки дадут. Перезимую.
– Дашенька, ты так похудела! Сама на себя не похожа... – На Веркиных глазах показались слезы. – Стала как жердь, взгляд бегающий, словно ты чего-то боишься...
– Посиди тут, я посмотрю, какой у тебя взгляд будет.
– Я тебе суп привезла, курицу, пирожки, колбасу. Наверное, пока до тебя передача дойдет, половину съедят, тебе самый мизер достанется. Дашка, ты уверена, что выдержишь свой срок?
– Постараюсь. Здесь тоже жить можно. Ты с мужем приехала или одна?
– Одна.
– Скажи, Верка, вы ходили в милицию, ведь я так и не нашла денег? – в упор спросила я сестру.
– Нет. Какая, к черту, милиция... Мы туда и не собирались идти. Просто хотелось тебя немного припугнуть, и все. Хотели, чтобы ты с Глебом помирилась и нам деньгами помогла. Неужели ты думаешь, что у нас хватило бы подлости пойти в милицию? Ты что, Дашенька! – залилась краской Верка.
– Попугать, говоришь, – усмехнулась я. – Хорошо же вы меня попугали, что я на три года в колонию общего режима загремела! Пугачи! Так напугали, что до сих пор трясусь!
– Извини, мы не знали, что так получится...
– Макса нашли?
– Нет. – Веркины глаза как-то странно забегали, и я поняла, что она что-то явно недоговаривает.
– А мать его ищет?
– Ищет, только никак не может найти. Он пока числится без вести пропавшим.
– А почему меня о нем никто не спрашивает?
– Кто тебя спросит, если ты здесь сидишь? – смутилась Верка.
– Ты мне все говоришь или что-то скрываешь?
– Все, – тихо сказала Верка.
– А как мать Макса отреагировала на то, что меня посадили?
– Да никак. Она тебя знать больше не хочет.
– Моя квартира закрыта?
– Закрыта. В ней никто не живет. Дашенька, ты только не волнуйся, про Макса мы никому не расскажем.
– А я и не волнуюсь. Ладно, Верка, мне пора. Нам больше не о чем говорить. Семейного тебе счастья и побольше денег. Все-таки нехорошо как-то получилось. Я-то, дура, думала, что вы всерьез меня на пушку взяли, а вы, оказывается, просто попугать решили... – сквозь слезы улыбнулась я.
– Подожди. Мы говорим еще только двадцать минут. У нас еще сорок минут осталось.
– Хватит и двадцати. Сорок минут – это слишком много.
– Ты прости меня, если можешь. За все...
– Я не злюсь. Я вас с Кириллом давно уже простила. Что мне на вас злиться? Вы для меня чужие люди. У вас своя жизнь, а у меня своя. У нас ничего не может быть общего. Я рада, сестренка, что у тебя неплохо идут дела. Извини.
Я встала и направилась к выходу.
– Даша! – окликнула меня Верка. – Стой. Я хочу, чтобы ты на меня не обижалась.
– Я уже не в том возрасте, чтобы на кого-то обижаться. Я просто не хочу тебя больше знать.
Вернувшись в секцию, я села на кровать и смахнула слезы. Ближе к вечеру мне принесли передачу. В колонии есть такой закон. Передачами нужно делиться даже с теми, кто тебе неприятен. Пожадничаешь – изобьют. Кроме того, процветает натуральный обмен. За пачку дешевого чая можно получить приличные джинсы или неплохую юбку. Впрочем, хорошие вещи забирают себе надзиратели, а нам отдают те, что похуже. Вот и халат отобрали только потому, что он новый. «Зря сестрица потратилась», – злорадно усмехнулась я.
Раздав часть передачи девчонкам, я стала думать о Верке. Она что-то недоговаривает, но что? Макса до сих пор не нашли, это точно. Я в этом не сомневаюсь. Если бы его нашли, то ко мне в колонию давно бы уже прикатил следователь. В этой истории что-то не так. Верка упорно молчит, но я-то знаю свою сестру. Может, мать Макса до чего-то докопалась? Хотя, в принципе, мне нечего бояться. Нужно еще доказать мою причастность к этому делу.
Через несколько дней в отряд вернулась Танька. Я бросилась к ней на шею и радостно прошептала:
– Ну, слава богу, все обошлось!
– Я тебе обязана, – вздохнула Танька. – Если бы не ты, еще неизвестно, чем бы все это закончилось. Я умею быть благодарной, поверь.
– Какие, к черту, благодарности, главное, что ты осталась жива. Ты лежала в санчасти?
– Да. Доктор сказал, что я чудом выжила. Ты меня, Дашка, с того света вытянула. Еще немного – и все, пришлось бы папочке гроб отсюда увозить. А так – ничего, полежала под капельницей и отошла. В санчасти здорово! Можно спать сколько хочешь, и никто не стоит над душой.
– Танюш, я передачу получила. Правда, тут осталось немного, но кое-что я для тебя припасла.
Я заварила некрепкий чай, вытащила печенье с конфетами, и мы с Танькой с удовольствием перекусили.
– Не представляю, как это бабье пьет чифирь? – пожала плечами я. – Ведь так можно не только сердце посадить, но и все остальное тоже.
– Эти твари ничем не брезгуют. Кстати, они не сделали тебе ничего плохого, пока меня не было?
– Нет, побоялись.
– Даша, а кто тебя так драться научил?
– Никто, – засмеялась я. – До колонии в жизни не дралась. Даже и подумать не могла, что мне придется научиться.
– Ты такая хрупкая на вид, а дерешься, как Синди Ротрок. Откуда в тебе столько силы? – улыбнулась Танька.
– Теперь нужно быть начеку. Давай поступим так: полночи будешь спать ты, а полночи я. Обоим засыпать нельзя, иначе может повториться та же самая история.
Так мы и сделали. Спали по очереди. Дни тянулись медленно, убивая однообразием. Примерно через месяц пришел дежурный и пригласил Таньку с вещами на выход. Танька улыбнулась, пожала мне руку и сказала:
– Вот видишь, я же тебе говорила, что меня скоро освободят. Скорее всего, папику удалось доказать мою невиновность.
– Я очень рада за тебя, – с трудом произнесла я, глотая слезы.
– Сейчас сяду в шикарную тачку и поеду в Москву. Отсюда до столицы часов шесть добираться, не больше. По дороге мы с папиком выпьем классного виски, а вечером пойдем в ресторан. Наверное, папик закатит грандиозный банкет по случаю моего возвращения. Ты только не падай духом, Дашуня! Я скоро за тобой вернусь. Я оттрубила здесь семь месяцев. Ты пока сидишь шесть. Ровно через месяц я заберу тебя. За месяц папик обязательно утрясет твой вопрос. Ты мне веришь?
– Верю, – прошептала я.
– Ты только держись, – хлопнула меня по плечу Танька. – Я недолго, подруга. Скоро я за тобой приеду!
Взяв сумку, она направилась к выходу. Остановившись у дверей, обернулась и громко заявила на всю секцию:
– Кто Дашку тронет – на воле урою. Узнаю, когда заканчивается срок, и прямо у ворот колонии заживо похороню. Понятно вам, кобылы?!
Когда Танька ушла, девчонки, не стесняясь меня, выматерились, но дальше этого дело не пошло. На Танькино место поселили какую-то «шестерку», которую шпыняли всем отрядом. Я сомневалась в том, что Танька вытащит меня отсюда – ведь это стоит сумасшедших денег! Больно надо папику выкладывать кругленькую сумму за какую-то неизвестную зэчку... В общем, я готовилась провести в этом дурдоме еще два с половиной года.
Без Таньки стало как-то пусто. Я осталась наедине со своими проблемами и душевной мукой. Подруг на зоне я не искала, да здесь их и быть не могло. Таньку послал мне бог, а такие подарки и на воле-то бывают редкостью.
Больше всего меня раздражали женские татуировки, которые девчонки клепали себе с неуемным энтузиазмом. На зоне это называется «набить мастюху». Все бегали в туалет, прихватив с собой тушь и иголку. Главное, чтобы не увидел начальник. Если увидит, то сразу в карцер. Я никогда не понимала, зачем уродовать себя? Почти у всех девчонок было наколото одно и то же слово: «КЛОТ», что означало: «Клянусь Любить Одного Тебя», или «САТУРН», что означало: «Слышишь, А Тебя Уже Разлюбить Невозможно». Ну и чушь!
В один из дней мы с девчонками возвращались с фабрики и присели покурить. Вскоре к нам подошел охранник и сказал:
– Ну что, красавицы, кто из вас хочет выпить?
Все замолкли и опустили глаза, но самая бестолковая из нас радостно согласилась. Он налил ей полный стакан водки из припрятанной под курткой бутылки и протянул посыпанный солью сухарь.
– А покурить нормальную сигарету хочешь?
– Хочу, – пьяно протянула она.
– Может, ты еще и потрахаться хочешь? – заржал охранник.
– А может, ты сам подрочишь за бараком, – нахально ответила она.
Все ее поддержали и стали дружно смеяться. Мужчина побагровел и крепко схватил девчонку за руку:
– Пошли.
– Куда? – испугалась она.
– Пойдешь туда, куда я тебя поведу. А если не пойдешь, то отправишься в карцер.
– Никуда она не пойдет, – сказала пожилая зэчка. – Пусть вызывают дежурного. Мы все подтвердим, что это ты налил ей стакан водки и первый ее оскорбил.
– Я никому водку не наливал, – пригрозил нам пальцем охранник. – Да и кто вам поверит, ведь вы сучки, преступницы, отбросы общества. Грязные, вонючие твари! От вас разит, как от скотины! Корова и то лучше пахнет, чем вы!
Мужчина силой потащил девчонку в сторону швейной фабрики. Она почти не сопротивлялась, только крикнула нам:
– Я его не боюсь! Что мне его бояться?!
– Она тут уже два года сидит, – сказала старшая. – Попробуй выдержи два года без глотка спиртного. Тут у любого крыша поедет. Водка ей в голову ударила, вот она и окосела сразу.
...Появилась она к отбою. Забилась в угол, закрыла лицо руками и долго рыдала, не отвечая на все наши расспросы. Наревевшись вдоволь, девчонка стянула платок, и мы в ужасе отпрянули. Эти изверги обрили ей полголовы, оставив волосы на макушке на манер крысиного хвоста. Тело зэчки было в синяках, одежда разорвана, вся юбка в крови.
– Кто тебя так? – выдохнули мы.
– Их было много, – рыдала девушка. – Человек десять. Все это происходило в красном уголке. Я плохо помню, потому что несколько раз теряла сознание.
– Нужно идти к начальнику, – сказала одна из девчонок.
– Начальник тоже там был, – опустила голову пострадавшая. – Он сказал, что если я пикну, то он меня живьем в землю закопает. Не надо никуда ходить. Нужно просто все это пережить, а потом постараться забыть.
– Я как раз мимо Красного уголка проходила, – вздохнула молоденькая зэчка. – Слышала крики и мольбы о пощаде. Я от страха не могла пошевельнуться. Постояла, постояла и пустилась со всех ног от греха подальше.
– А мне ее не жалко нисколько, – сказала старшая. – Не надо быть дурой. Мы ведь заключенные, преступницы, а они менты. Им всегда верить будут, а нам веры нет. Сама виновата – схватила стакан водяры и выжрала до капли. Теперь будет знать, что на зоне на халяву никто не поит. А то возомнила! Думала, за красивые глаза будут поить! Вот и получила по заслугам.
Я слушала ее и думала о том, заберет меня Танька отсюда или нет. Мне тоже не было жаль эту девчонку. Старшая правильно сказала: не пей с кем попало и знай свое место. С того момента, как Танька освободилась, прошло десять дней. Если через двадцать дней меня не выпустят – значит, я буду сидеть столько, сколько назначил суд.
На следующий день меня вызвали к начальнику. Улыбаясь, он сказал, что за хорошее поведение я могу получить внеочередное свидание сроком на сутки в специальной гостинице. Я была уверена, что свидание выбила Верка, для того чтобы возобновить родственные отношения, и хотела отказаться. Но начальник заявил, что он уже выписал разрешение и меня ждут. «А, ладно, хоть высплюсь», – подумала я и вместе с дежурным отправилась в гостиницу. Зайдя в комнату, я не поверила собственным глазам, когда увидела сидящего в кресле Глеба. Он улыбнулся и жестом пригласил меня зайти. Как только за мной закрылась дверь, Глеб тихо сказал:
– Садись, чувствуй себя как дома. Условия, конечно, тут скотские, но, думаю, все же получше, чем в твоем бараке. Я выбрал номер люкс. Мне его ваш начальник порекомендовал. Ваш это люкс... Можно представить себе, как выглядят остальные.
Я села на кровать и поджала ноги.
– Ты плохо выглядишь, Даша, – нахмурился Глеб. – Похудела просто ужас. Кожа да кости. Как тебе здесь?
– Нормально, – безразлично произнесла я.
Неожиданно раздался стук в дверь. Вздохнув, я испуганно посмотрела на Глеба.
– Кто это?
– Наверное, за сетками пришли.
– За какими сетками?
– Менты тоже жрать хотят. Ты думаешь, мне с тобой свидание за просто так дали?
Глеб открыл дверь и передал охранникам несколько пачек дорогих сигарет, вслед за ними последовала большая сумка с продуктами. Вернувшись на прежнее место, он сказал:
– Я им хорошо заплатил, и мне разрешили взять спиртное. Ты, наверное, забыла, какое оно на вкус? Даша, может, ты есть хочешь? Сейчас, подожди, я только суну денег, чтобы нас больше никто не беспокоил.
Глеб крикнул охранника. Затем вышел на пару минут в коридор и о чем-то поговорил с ним.
– Ну вот, Дашуля, все проблемы улажены, до утра мы с тобой будем одни. Утром мне надо ехать в Москву. Я сюда по работе приехал, ну, не сюда, конечно, а в этот городишко. Узнал, что ты тут сидишь, и решил тебя навестить. Дашенька, ты меня совсем не слушаешь?
– Глеб, а тут горячая вода есть? – спросила я.
– Нет, моя радость. Тут только холодная, но есть плитка. Сказали, что на ней воду можно подогреть.
– Жаль, а я-то думала, что смогу помыться...
– Подожди.
Глеб постучал в дверь и позвал охранника. Переговорив с ним, он радостно сообщил:
– Я все устроил! Оказывается, в цоколе гостиницы есть душевая с горячей водой и даже настоящая сауна. Сейчас там все подготовят, и мы с тобой будем париться целых три часа!
– Спасибо, – буркнула я, опустив глаза.
– Боже мой, как ты похудела!
Глеб достал спортивную сумку и принялся выставлять на стол продукты. От такого изобилия у меня заурчало в животе. Схватив мягкую булочку, я намазала ее маслом и, давясь, проглотила за пять секунд. Глеб снял пиджак, повесил его на стул и испуганно посмотрел на меня.
– Даша, ты только не переживай, – сказал он. – Я продуктов набрал немерено. Креветки, трубач, икра красная, икра черная, нарезка... Ты говори, что ты хочешь.
– Как ты все это сюда пронес?
– Дашенька, ты же знаешь, что я умею разговаривать с людьми и имею деньги. Ты бы ела поосторожней, у тебя, наверное, за это время желудок стал, как у котенка...
Я кивнула и подумала о том, что пора остановиться. Так и помереть недолго – с голодухи-то живот набить! Отодвинувшись от стола, я молча уставилась в пол. Глеб почувствовал возникшее напряжение и спросил:
– Даша, а как насчет рюмочки виски?
– Наливай, – пожала я плечами. – Ты и рюмки прихватил?
– Все свое ношу с собой, – засмеялся он. – За встречу!
Я промолчала и залпом осушила протянутую рюмку виски. По телу разлилось приятное тепло. Все-таки виски классная вещь, сразу снимает напряжение!
Глеб изо всех сил старался казаться непринужденным. Ерзая на казенном стуле, он болтал о всякой ерунде, но я даже не пыталась вникнуть в смысл его рассказов. Странное дело, рядом со мной сидит мужчина моих грез, а я нисколько не волнуюсь. Что-то случилось с чувствами, и они не спешат просыпаться... А может, никаких чувств больше нет? А, к черту это самоедство! Приехал – молодец. Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок.
Не обращая на Глеба внимания, я накинулась на икру, от икры перешла к осетрине, от осетрины – к копченой курице. Глеб замолчал и, раскрыв рот, наблюдал за моими действиями.
– Даша, может, еще баночку икры открыть? – еле слышно спросил он.
– Попозже. Сейчас это утрамбуется, потом откроешь. Ты на меня не смотри. Мне сидеть еще два с половиной года. Ты в этот городишко вряд ли приедешь, поэтому я хочу наесться так, чтобы вспоминать об этом все оставшееся время.
– Ты ешь, Дашенька, ешь. Я много набрал. Я и охранникам несколько сеток передал, и посыльным от начальства кое-что сунул. Как тебе тут живется?
– Нормально.
– Ты уверена?
– Сам подумай: как живется в колонии? – пожала я плечами. – Главное тут – никуда не лезть. Не будешь лезть – силком тебя никто не потянет. Вляпаться можно только по собственной вине. Тут нужно держать ухо востро и никого не бояться. Например, если кто-то уронит вещь, а ты нагнешься, чтобы ее поднять, то после этого на хорошую жизнь не рассчитывай.
– Как это?
– Будешь до посинения за другими подбирать. Тебе будут кидать, а ты подбирать. Не скажу, что в отряде меня уважают, но, по крайней мере, не достают. Мне для этого пришлось несколько раз пройтись табуреткой по головам. Я и сама не знаю, как смогла взять себя в руки, когда сюда попала. Сначала думала, что не выживу, хотела руки на себя наложить, но потом ничего, привыкла. Я здесь повзрослела, а может, постарела. В последнее время я замкнулась на себе. Другие заключенные для меня как бы не существуют.
– А какие тут условия?
– Если эта гостиница считается здесь крутой, то представь, как выглядят наши бараки. В бараках очень сыро. Вроде бы отопительный сезон давно начался, а у нас до сих пор не топят. На стенах грибки, плесень. В секциях воняет сыростью. Вода для питья ржавая. Говорят, что эту зону построили на болоте. Так что где же ей взяться – нормальной воде? От ржавой воды летят зубы, тело чешется. Девчонки расчесываются до крови, заносят инфекцию, подолгу болеют. Тут все помешаны на сигаретах и чае. Это самое ценное из того, что разрешают передавать в посылках. Все чифирят, но я чифирить не могу – тошнит. Да и лицо от чифиря становится землистого цвета. Администрация у нас паршивая. Охранники трахают зэчек за пачку дешевого чая, по обоюдному желанию, естественно. Впрочем, с мужиками проще, они хоть немного нас жалеют и понимают. А вот бабы-надзирательницы – те вообще сволочи, каких мало. Мы их называем «эсэсовки». Они никогда и никого не слушают. Ты умирать будешь на их глазах – они не почешутся.
Я замолчала и посмотрела на Глеба. Он вздохнул и налил мне полную рюмку виски. Я выпила и принялась с аппетитом уплетать куриную ногу.
Глеб закурил сигарету.
– Я видел, как тут других шмонают, – задумчиво произнес он. – Родителей, родственничков... Это просто кошмар! С родственниками заключенных обращаются так, будто они сами в чем-то провинились. Раздевают, обыскивают сумки, все переворачивают. Правда, со мной так никто не обращался. У моего товарища в этой колонии один дядечка знакомый есть. Он тут юрисконсультом работает. Так вот, ему позвонили и хорошо заплатили, чтобы меня никто не шмонал. Как видишь, получилось неплохо: выделили самый лучший номер, разрешили пронести спиртное, сауну сделают.
– Ты же сюда в командировку приехал...
– Это я соврал, Дашка, – занервничал Глеб. – Мне просто захотелось тебя увидеть. Я нашел следака, который вел твое дело, и у него получил информацию о том, в какой колонии ты сидишь. Все устроил и приехал. Думал, ты не захочешь меня видеть, но ты молодец, пришла. Почему ты не спрашиваешь, как моя жизнь?
– Не знаю. В последнее время я больше думаю о своей. Жаль, что она проходит мимо меня. Страшно подумать о том, что впереди ничего не будет.
– Ты злишься на меня за то, что я тебя сюда засадил?
– Нет. Тут все понятно. Я ведь хотела тебя убить. Я знала, что ты меня засадишь.
– Знала?
– Ну конечно! Ведь ты мне еще в машине грозился, когда я везла тебя, раненного, в больницу.
Я достала папиросу и закурила. Глеб посмотрел на меня округлившимися глазами.
– Даша, брось эту гадость! Разве девушки курят папиросы?
– Какая я девушка? Вот уже полгода, как я обыкновенная зэчка, баба третьего сорта, отброс общества!
– Даша, прошу тебя, возьми сигарету. Папиросы курят работяги, бомжи, нищие в переходах, но ты?!
Пожав плечами, я затушила папиросу. Затем аккуратно завернула ее в клочок газеты и сунула в карман казенного халата.
– А это зачем?
– А это на следующий раз. Я выкурю эту папиросу там, где это никого не шокирует.
Взяв тоненькую сигарету, я глубоко затянулась.
– Это дамские, с ментолом. Ты их раньше очень любила.
– Я уже не помню, что было раньше. Теперь мне кажется, что сигаретами накуриться невозможно. Охранники всегда над нами издеваются. Когда посылки приходят, они вскрывают пачки и ломают сигареты.
– Зачем?
– Не знаю. Наверное, им просто хочется покуражиться. Девчонки мучаются, курят поломанные сигареты.
– Тебя хоть кто-нибудь навещает?
– Один раз приезжала сестра на короткое свидание. Мы разговаривали в кабинках, как на переговорном пункте. Они застекленные, и связь в них через телефон. Правда, аппараты там стоят такие, что в них практически ничего не слышно. Это сделали специально, чтобы заключенные почувствовали себя настоящими изгоями. Во многих кабинках кричат, стучат, многие плачут... Мы с сестрой давно уже в прохладных отношениях, поэтому свидание не принесло мне радости. Она не пришла даже на суд... Не понимаю, зачем она приехала в колонию? За полгода ни одной посылки, и вдруг заявилась... Посмотреть захотела, в какой обстановке я нахожусь. Тут есть только одно приятное место – лазарет, но туда еще нужно умудриться попасть. Некоторые расчесывают тело так сильно, что оно покрывается коростой и начинает гнить. Другие вводят в руку вазелин. Рука распухает, синеет и ужасно болит. Это тоже прямой путь в больницу.
– У тебя даже глаза другие стали, не такие, как раньше, – тяжело вздохнул Глеб.
– А какие были раньше?
– Раньше они у тебя были озорные, веселые, с огоньком, а теперь – тусклые, чужие. В них только тоска смертная, и все.
– А что ты хочешь? Ведь я и подумать не могла, что меня посадят. Сначала я была в шоке, потом привыкла. Человек ко всему привыкает, даже к таким мерзостям, после которых жить не хочется. Представляешь, когда сюда привозят, в первую очередь делают медицинский осмотр. Раздевают догола, просят раздвинуть ноги и грязным пальцем лезут во влагалище. Будто я скотина какая-то! И все это в присутствии охранника, который слюнями изошелся, глядя на мое унижение...
Когда меня кинули в карантинную камеру, я увидела там пожилую женщину. Мне так захотелось упасть ей на грудь и выплакаться всласть, но она не обратила на меня никакого внимания. Понимаешь, никакого, даже не повернулась в мою сторону. Взяв себя в руки, я тихо спросила ее: «Вы тут давно сидите? Что вы натворили?» Она окинула меня безразличным взглядом: «Зачем тебе?» «Просто так. Мы же с вами товарищи по несчастью, значит, должны поддерживать друг друга», – грустно сказала я. Женщина усмехнулась: «Вижу, милая, что ты тут новичок, поэтому дам тебе ценный совет. В том месте, где мы с тобой находимся, никогда не было и никогда не будет товарищей. Если не хочешь нажить себе неприятностей, забудь эти слова».
Это был мой первый урок. А сколько последовало потом... Ты, конечно, видел фотографии преступников, ну, такие – в фас и в профиль. Так вот, когда меня фотографировали, я нечаянно моргнула. Мент дал мне дубинкой по голове, да так сильно, что у меня опухло правое ухо. Он сказал, что забьет насмерть, если я испорчу еще хоть один кадр... Здесь никто не смотрит на меня как на женщину. На меня смотрят как на кусок протухшего мяса...
Замолчав, я вновь накинулась на еду. Глеб не переставая курил, нервно постукивая пальцами по столу.
– Ничего страшного, что я так много ем? – спросила я.
– Да ешь на здоровье, – растерялся Глеб.
– Я сейчас ем, как крыса, – засмеялась я.
– Какая еще крыса? – не понял Глеб.
– Самая обыкновенная. Я ведь ем втихаря и ни с кем не делюсь. На зоне таких называют крысами и бьют по морде. Тебе не смешно. Извини. На зоне свои понятия и свой юмор. Просто я давно уже такой вкуснятины не ела. Курочка, рыбка, икра – это тебе не баланда из наших шлемок.
– А что такое шлемки?
– Шлемки – это миски. Здесь свой жаргон. Дальняк – туалет. Баландер – охранник, шлемки – миски.
Глеб встал, подошел ко мне, опустился на корточки и стал целовать мои колени. Я замолчала и оттолкнула его.
– Ты меня боишься? – шепотом спросил Глеб.
– Нет.
– А почему ты вся дрожишь?
– Сама не знаю.
– Даша, ты меня ни о чем не спрашиваешь. Спроси меня о чем-нибудь.
– О чем? – задрожала я еще больше.
Глеб положил голову на мои колени и прошептал:
– Успокойся, я не причиню тебе зла. Ты мне веришь?
– Верю, – чуть слышно сказала я.
– Спроси меня о том, как я жил все это время.
– Глеб, как ты жил все это время?
– Обхвати мою голову, как раньше. Помнишь, я приходил уставший, садился на пол, ты обхватывала мою голову руками и целовала шею. Даша, ты помнишь это?
– Как-то смутно. Мне кажется, что все это было не со мной.
– Ты погладишь мне голову?
– Не знаю. Я забыла, как это делается. Мои руки уже тысячу лет не прикасались к мужчине. Они держат швабру, веник, ведра, опухают от проколов иголкой на фабрике... Ты не ответил, как ты жил все это время?
– Я женат...
У меня потемнело в глазах. Женат... Женат... Значит, он все-таки женился... Господи, как больно, я не смогу вынести эту боль... Нет, нельзя распускаться, надо быть сильной, иначе я не выдержу здесь, наложу на себя руки или, что еще хуже, стану такой же, как все.
– Я женат, – повторил Глеб. – Уже полгода.
– Твою жену зовут Вероника?
– Да. Через три месяца у нас родится ребенок. Я возил жену на УЗИ. Сказали, что будет девочка. Так что в скором времени у меня появится дочь. Все идет неплохо.
– Я очень рада за тебя, – выдавила я улыбку.
Глеб поднял голову и пристально посмотрел мне в глаза. Наши взгляды пересеклись, я не выдержала и заплакала, ругая себя за это.
– Даша, почему ты не спрашиваешь, зачем я приехал к тебе, если дома у меня все хорошо.
– Глеб, почему ты приехал ко мне, если дома у тебя все хорошо?
– Моя жена очень красивая, вкусно готовит, у нее прекрасные манеры и изысканный вкус. С ней не стыдно показаться в любом обществе. Ее отец вложил большие деньги в мой бизнес. Дела мои пошли в гору, я открыл дочерние фирмы, много работаю, иногда отдыхаю. Отец Вероники подарил нам уютный домик в Испании, мы летаем туда по выходным и купаемся в океане. Вероника прекрасно себя чувствует и должна родить здорового ребенка. Она всем хороша, но у нее есть один крупный недостаток: она не умеет танцевать...
– Что?
– Она не умеет танцевать так, как танцуешь ты.
– Для тебя это так важно?
– Да, Даша. Я и сам не думал, но это так. Иногда мне хочется сесть на диван, выпить коньяка и увидеть твой танец. Вероника пытается изобразить нечто подобное, но у нее ничего не получается. Для этого нужен талант. Если таланта нет, то и пробовать не стоит. Я объездил кучу баров и видел сотни стриптизерш, но такой, как ты, не нашел. Ты сможешь сегодня для меня станцевать? Понимаешь, Дашка, после свадьбы изо дня в день я думал об одном: вот обязательно разыщу тебя, приеду на зону и попрошу станцевать. Ты не сможешь отказать, ты станцуешь так, как танцевала для меня раньше. Чтобы у меня перехватило дыхание. Попробуй, Даша. Я очень тебя прошу.
Глеб опустился на колени и с жадностью стал целовать мои ноги.
– Глеб, пожалуйста, не надо, – покраснела я. – У меня чесотка. Вдруг она передается...
Глеб еще крепче обнял меня.
– Станцуй. Умоляю тебя, станцуй, – шептал он.
– Я не смогу... Я уже забыла, как это делается... Я ничего не помню.
– Ты вспомнишь, вспомнишь... Я уверен, что у тебя получится...
– Здесь нет музыки.
– Я подумал об этом.
Глеб вскочил и достал из сумки маленький магнитофончик. Через минуту в комнате заиграла музыка, та самая, под которую я танцевала в баре. Глеб сел на стул, пожирая меня страстным взглядом.
– Подожди, милый, мне надо подготовиться, – нервно произнесла я и скинула телогрейку. Вслед за телогрейкой полетели казенные войлочные ботинки. Глеб громко захлопал в ладоши и поудобней устроился на стуле. Я низко поклонилась и начала танцевать.
На минуту мне показалось, что я нахожусь в своем баре. Нет этой страшной тюремной гостиницы, нет никакой зоны, ничего нет!!! Есть зритель, пришедший сюда затем, чтобы получить райское, неземное наслаждение. Есть сцена, пропахшая потом и духами моей предшественницы, есть шест, с которым я могу проделывать такие штучки, что даже у импотента не будет никаких проблем...
Музыка играла все громче и громче, унося меня в заоблачные дали. Я представила себя птицей, парящей в небе над бескрайними просторами моря. Скинув халат, я не думала о том, что на мне позорное грязное белье, прикрывающее расчесанное, покрытое болячками тело, я знала, что Глеб не замечает изъянов, он видит...
Глеб громко закричал, и музыка остановилась. Я быстро натянула халат и испуганно посмотрела на Глеба. Он покраснел до кончиков ушей, кашлянув, произнес:
– Извини, Дашуля, я не выдержал и кончил. Это получилось круче, чем в баре. Впервые в жизни я кончил, не расстегивая ширинки, просто сидя на стуле и глядя на то, как танцует красивая девушка. Я ласкал тебя взглядом и получал от этого удовольствие.
Глеб посмотрел на проступившее пятно и вздохнул:
– Вот черт, костюм купил за штуку баксов и так испортил! Говорят, сперма не отстирывается.
Неожиданно раздался стук в дверь, на пороге появился охранник.
– Банька готова, – улыбнулся он Глебу. – Идите, пока из начальства никого нет.
– Как раз самое время, – сказал Глеб и взял барсетку. – Это чтобы не сперли, – пояснил он. – Даша, пошли, ты же хотела помыться.
– Там простыни и полотенца есть, – буркнул охранник и повел нас по узкому коридору в цокольный этаж.
Назад: Глава 10
Дальше: Глава 12