Загрузка...
Книга: Сделай это нежно (сборник)
Назад: Во всем виноват Кортасар
Дальше: Я возвращаюсь!

Сделай это нежно

Случай был подходящий: баржа стояла в море.

Было уже довольно темно и посетителей в ресторанчике на воде, с этой стороны баржи, не было. Еще пару часов назад я выбрал столик, расположенный у самого края борта.

Мы сидели в темноте при мерцающем свете свечи. Я понимал – еще несколько минут, и над нами зажгутся гирлянды цветных фонариков, поэтому нужно действовать! Наша оживленная беседа – ни о чем – понемногу сошла на нет.

Мы сидели молча, наблюдая за тем, как внизу, в темных волнах, дрожат размытые блики прибрежных огней.

Я смотрел на ее пальцы, которые поглаживали тонкую ножку хрустального бокала с вином. Это были механические движения, которые подсказывали мне: сделай это так же – механически. Так, как было задумано. Что я должен был сделать?

Одно незаметное движение – достать пистолет с глушителем. Второе заметное, но короткое: прямой выстрел в сердце, третье произойдет автоматически: тело полетит в море.

Волны сразу затянут его под дно баржи. И – все. Конец.

Все это произойдет так быстро, что официант, который придет со счетом, не удивится, что кто-то из двоих вышел первым. Его это не касается. Итак…

Я смотрел на ее тонкие пальцы…

Они двигались, браслет на запястье поблескивал красными отсветами, которые порождались мерцанием свечи. И я подумал, что хочу провести с ней еще одну ночь. Еще одну. Последнюю. А уже завтра можно будет сделать все именно так, как я себе представляю. Ведь место и время подходящие. Осенью на этом курорте мало свидетелей.

Я оторвал взгляд от ее пальцев, движение которых так заворожило и затормозило меня. Я знал, что мне не следует смотреть в ее лицо, но раз уж решил перенести дело на завтра, то теперь – можно. Она смотрела на меня со своей обычной улыбкой, в темноте ее лицо показалось мне как всегда прекрасным и бесстрашным.

Я глотнул воздух и улыбнулся в ответ. Почувствовал, как больно дался мне этот глоток: с некоторых пор в моем горле постоянно стояло лезвие – не продохнуть…

Над нами зажглись цветные огоньки, внутри баржи заиграла музыка.

– На чем мы остановились? – сказала она.

Мгновение с тремя движениями, которые так четко появились в моей голове, было упущено. Из-за моей нерешительности. И если бы я решился проделать их сейчас, это было бы нечестно по отношению к ней.

– Мы говорили о…

Я не помню, о чем мы говорили.

Последние пять минут я был слишком далеко от нее.

– Не напрягайся, – сказала она, заметив мою растерянность. – Хороший сегодня вечер, хоть и осенний…

Я боялся одного: чтобы она вдруг не спросила, о чем я думал.

– Да, хороший вечер, – кивнул я ей в ответ и продолжил, чтобы не молчать: – Но становится прохладно. Пойдем в гостиницу.

Она встала, сбрасывая с себя на стул плед, которым укутывали посетителей, сидевших на палубе.

– Я только расплачусь, – добавил я, роясь в кармане пиджака в поисках денег, которые никогда не носил в кошельке или портмоне.

– Хорошо. Я подожду там, – она кивнула на набережную и пошла к выходу.

Я остался сидеть за столиком, отсчитывая купюры, и подумал, что именно так должно было произойти: один остался – другой ушел. Ничего особенного, так бывает с семейными парами, если они десять лет прожили вместе.

 

Все было бы точно так же, как сейчас, когда она вышла на набережную по матросскому трапу. Только тогда все было бы позади.

И мне не пришлось бы снова и снова думать о завтрашнем дне… А если не получится – о послезавтрашнем. И после-послезавтрашнем. Но тогда я бы не думал и об этой ночи, которую хочу провести с ней еще. Последней. Или – предпоследней. Или пред-предпоследней.

Я положил под хрустальную пепельницу несколько купюр и решил не торопиться. Знал, что она подождет и тоже не будет переживать по поводу моего отсутствия.

В последнее время, которое растянулось в несколько бесконечно долгих месяцев, мы, не сговариваясь, любили побыть наедине перед тем, как вновь сойтись вместе и легкомысленно спросить друг друга: «Ну, куда дальше?» или «Ударим по горячему пуншу?» Но перед этими фразами нам нужно было немного подышать воздухом наедине с собой. Совсем немного. Чтобы собраться с духом.

Я закурил, глядя на цветные огни, которых стало больше в уже черной ночной воде.

Моя нерешительность раздражала меня. Я давно отучил себя от сентиментальных мыслей о том, что ей будет больно. В данном случае это были никому не нужные эмоции.

Я взглянул на набережную. Она была залита огнями. Там еще прохаживались люди – туристы, отпуск которых обидно пришелся на октябрь. Она стояла под фонарем – легкий черный плащ, на голове шифоновый платок, обмотанный вокруг шеи. И большие темные очки. Она не снимала их никогда. Вылитая Грейс Келли, намек на красоту. Заметно лишь то, что женщина – красивая. Такую трудно оставлять надолго одну.

Я знал, что произойдет дальше.

Конечно, к ней подошел какой-то мужчина. Я улыбнулся и не двинулся с места.

Наблюдал, как она изменила позу, поправила края платка, дотронулась рукой до очков, но не сняла их. Они о чем-то говорили. Потом я услышал ее смех. Увидел, как человек приблизился. Если бы он был павлином, у него бы распушился хвост.

Он протянул ей сигареты, щелкнул зажигалкой, в свете огонька я увидел тусклый блик в стеклах очков. Она выпустила струйку дыма вверх. Это был красивый жест. Павлин захорохорился вокруг нее. Наверное, что-то сказал – она снова засмеялась. Мне оставалось только подождать и понять, что она хочет – пойти с ним или отшить его так, как она умела это делать – элегантно и без обид. Если они пойдут вместе, я пойду вслед за ними. Просто пойду, чтобы знать, откуда ее забирать утром.

Она бросила недокуренную сигарету в траву. Не знаю, что она сказала в этот момент, но павлин моментально стушевался. Потоптался вокруг и, почтительно поклонившись, двинулся дальше. Плечи его были опущены, а хвост он уже тянул за собой, как помело.

Пора.

Я поднялся из-за столика, через стекло кивнул официанту и пошел к трапу.

Увидев меня, она пошла мне навстречу.

Этих нескольких минут нам обоим хватило, чтобы перекинуться двумя незначащими фразами.

– Оставил чаевые? – спросила она.

– Конечно.

– Завтра придем сюда?

– Нет. Мне не понравился соус. Найдем что-то другое.

Она кивнула и взяла меня под руку.

– Хороший вечер, – сказала она, – или я уже об этом говорила?

– Мы оба говорили об этом, – сказал я.

– Точно. Я забыла…

– Это не важно.

Я подумал, что сейчас не разговаривал бы с ней, не слышал бы ее голоса, не держал бы под локоть, не вдыхал запах ее духов, не видел, как она двигается…

 

Подумал, что я – эгоист и что эта ночь, наконец, должна стать последней.

И разозлился, ведь таких «последних» ночей накопилось немало.

И каждая была особенной, незабываемой. И мне, как наркоману, хотелось еще и еще. В то же время я понимал, что пора наконец «соскочить» и «завязать». Хватит.

Но именно сейчас, по иронии судьбы, все складывалось так хорошо, просто на зависть всем, кто понимает, что такое куча свободного времени, деньги и путешествия по миру с любимым человеком. Без каких-либо ограничений.

Да, мы путешествовали вот уже несколько месяцев. Я оставил бизнес на партнеров – слава богу, они у меня надежные, и мы жили на проценты, которых вполне хватало на путешествия.

Мы начали с Франции, о которой она мечтала и в которой чувствовала себя как рыба в воде.

Как рыба в воде…

Потом был Египет, где мы просто валялись на солнышке и путешествовали по пустыне на парочке белых верблюдов, наняв личного проводника-бедуина. Оттуда на пару недель перебрались в Прагу, из которой еще на пару недель отправились побродить по лесам Карловых Вар. Осень застала нас здесь, в Хорватии, на Истринской Ривьере.

Нам можно было позавидовать.

Если бы не знать, что я лишь пытался найти подходящее место, подходящее время и подходящие обстоятельства. Но каждый раз, когда я вплотную приближался к таким подходящим местам и обстоятельствам, я понимал, что хочу провести с ней еще одну – последнюю – ночь.

Но так не могло продолжаться бесконечно!

 

…Что значит любить? Десять лет назад я совершенно точно мог дать ответ на этот вопрос. Ведь когда я впервые увидел ее, подумал: вот женщина, за которую я мог бы отдать жизнь. Что я сказал бы теперь?..

Когда я впервые увидел ее, сразу же, с первого мгновения понял, что то, чего я еще ждал от жизни, – сбылось. Но я не ожидал, что судьба будет так добра ко мне, ведь я никогда не отличался разборчивостью и ко всему относился по-философски.

Думал так: если у меня есть хорошие друзья, хорошее образование, ум, возможность видеть мир – стоит ли требовать от судьбы еще чего-то?

У меня были подруги. С одной мы встречались со студенческих лет, и я, как человек порядочный, честно собирался предложить ей «руку и сердце». Все шло к тому. Мне оставалось провести этот судьбоносный разговор, а я неизвестно почему оттягивал время. И, почти как сейчас, искал удобного случая. А потом, в последний момент, ситуация казалась мне то забавной, то банальной, то совсем уж «мыльно-сериальной».

Время шло. Мы просиживали в ресторанах или перед камином определенное количество отведенных для торжественного предложения часов, я держал в кармане бархатную коробочку с кольцом и, в очередной раз, наблюдая за собой со стороны, не мог преодолеть последний барьер, за которым мы окунемся в предсвадебную суету. В конце концов эта коробочка полысела и утратила свою привлекательность. А я все оттягивал время.

Теперь я понимаю, почему это происходило: я ждал другую.

В этом ожидании не было коварства по отношению к моей давней подруге. Я не был подлым, неверным или неуважительным к женщинам. Нет. Я сам не знал, почему не могу наконец вытащить из кармана эту коробочку с кольцом. Думаю, она бы обрадовалась и такой – потертой и облысевшей. Ей было бы важно только ее содержимое!

Теперь я точно знаю: человек, который не женится, который вот так медлит неизвестно по каким причинам, для женщины неочевидным, – такой человек подсознательно «ждет другую». И это подсознательное ожидание вызывает множество причин, тормозящих окончательное предложение. Скажем, однажды, когда мои губы уже нашли соответствующую артикуляцию для того, чтобы произнести соответствующие слова, я неожиданно почувствовал удушающий аромат ее новых духов. Он застал меня именно в этот момент, ударил в ноздри и вместо нужной фразы, к которой я был почти готов, я спросил:

– У тебя новые духи?

И этого было достаточно, чтобы этот вечер для нее закончился.

Я жалел ее, жалел и себя. Был уверен, что неспособен на большие чувства. И не знал, каким мерилом можно измерить глубину наших отношений.

Я знал, что мог бы прожить со своей верной подругой «и в горе, и в радости». Но этого мне казалось слишком мало.

 

До тех пор, пока я не увидел эту «другую». И всякая необходимость в поисках мерила любви отпала сама собой, ведь сразу в голове всплыла четкая и ясная мысль: вот женщина, за которую я могу отдать жизнь!

Хорошо, что при венчании священник не задает именно такого вопроса. Ведь ответить на него не так-то и просто, как сказать «да» или «нет» на все остальные.

Я и от себя не ожидал именно такого определения. Оно возникло спонтанно. Само по себе, как только увидел в толпе среди гостей своего товарища ее светло-каштановую голову.

Все в ней – от кончиков лакированных туфель до локона на макушке – красноречиво вещало мне: я та, которую ты ждал, оттягивая время.

Я тут же поддался этому зову и, как стрела, выпущенная наконец из тетивы, полетел ей навстречу, круша все на своем пути. Отталкивал людей, переворачивал подносы в руках официантов, наступал на шлейфы дам и лакированные туфли их спутников, даже оттолкнул ногой чью-то карликовую собачку. И вообще – перевернул мир, с треском распорол пространство, оставляя за собой выжженную землю, как снаряд, летящий в цель. У меня не было никаких сомнений в том, что она чувствует то же самое.

Мы начали разговор с середины – так, будто до этого уже успели обсудить миллион важных вопросов.

И именно тогда я наконец смог избавиться от той бархатной коробочки – с непринужденностью и легкостью, но не без тоски о стабильном и определенном будущем, от которого отказался в один миг. Перед тем как ринуться в неизвестное, я достал ее из кармана (я всегда носил ее с собой, надеясь на чудо, которое разблокирует мою нерешительность) и сказал своей спутнице:

– Если сможешь – прости.

И протянул ей украшение, которое теперь не имело для нас никакого другого значения, кроме знака дружбы и внимания.

А потом я с головой окунулся в другую жизнь.

Свадебная суета, которой я так боялся, доставила мне огромное удовольствие. Мы вместе согласовывали список гостей, выбирали наряды, обсуждали программу и составляли меню с таким рвением, будто заново создавали мир.

Я любил ее так, как не надеялся любить никогда и никого.

Девять лет, которые прошли, как один длинный и светлый день, я задыхался от счастья и восторга, бросая на нее взгляд, даже если она выходила из ванной комнаты с полотенцем на голове. Я не мечтал о детях – этой необходимой составляющей счастливой семьи. Я боялся, что не смогу полюбить их сильнее, чем ее. Что они отнимут у меня возможность любить ее так, как люблю сейчас. А это будет несправедливо по отношению и к ней, и к ним.

На десятый год стало известно о болезни. Это произошло случайно во время обычного профилактического осмотра.

– Что теперь делать? – спросил я у врача, старательно скрывая дрожь и отчаяние.

Он вздохнул, пожал плечами и посмотрел на меня с выработанным годами сочувствием:

– Сделайте все, чтобы ваша жена чувствовала себя счастливой…

Он не знал, что сделать это трудно.

Ведь все, что я делал до сих пор, только на это и было направлено.

Я мог бы продать все, что имел, вместе с душой и всеми внутренностями. Но знал и другое: она не выдержит всего, что будет происходить потом. Больничную суету, безнадежные операции, угасание, сочувственные взгляды и советы.

В одну из ночей, которые я теперь боялся тратить на сон, я решил, что не хочу тупо ждать конца – таким, каким он должен быть.

Проведя множество часов в слезах, как последний мальчишка, я понял, что отдать гораздо проще, чем забрать. Но никто не сделает это так нежно, как тот, кто любит…

Потом, когда я привык к этой мысли, как моллюск привыкает к раздражению в своих нежных внутренностях, начал лелеять и оттачивать детали. Пока моя идея – возможно, безумная, не показалась мне единственно верным выходом для нас обоих.

 

Мы начали вести роскошную и смелую во всех ее проявлениях жизнь.

Для нас перестало существовать все недозволенное.

Мы стали простыми, как звери.

Я носил в себе тайну, замешанную не на страдании и ожидании беды, а на едином желании сделать последние дни, которые мы проведем вместе, счастливыми.

Мы начали путешествовать. Пить лучшие вина, покупать все, что видели, выбирать все, что хотели. Все страницы «Камасутры» горели за нашими спинами, как детская азбука.

Это было счастье в чистом виде, если считать (как считают другие), что счастье – только одно мгновение на фоне обычных серых будней. Наше счастье было ежедневным и ежеминутным на фоне той жемчужной тайны, которая образовалась между нашими телами.

Мы шагали по пустыням и лесам, бродили по незнакомым городам, отыскивали самые дальние закоулки в мире. Рыскали по ним, как волки.

Внешне мы напоминали парочку благополучных людей, скучающих и предающихся шалостям и развлечениям.

Она делала все, что хотела. А я шел по ее следу – шаг за шагом. В поисках удобного случая. Их было немало для того, чтобы я привык и понял: мир полон подходящих мест.

И все они – невероятно красивые.

Однажды в Сахаре, куда мы поехали в сопровождении тщедушного проводника, нас застала песчаная буря. Мы отъехали уже довольно далеко. Подо мной был старый верблюд палевого цвета, с клоками ободранного рыжего меха на боках, она скакала на молодом белом, который все время оглядывался на нее, как, собственно, и я: она была невероятно хороша в бедуинском халате и полосатой шали, повязанной вокруг головы. Под нами стелился бело-розовый песчаный ковер с мелкими бархатными волнами, ровный, как дно моря в ясный день.

Кто скажет, что пустыня – некрасива, будет не прав. Бескрайнее волнистое пространство в заходящем свете солнца отливало нежно-розовым цветом. Тогда я понял еще одно: небо может быть розовым, а песок мягким, как вода. По предварительной договоренности с проводником мы скакали отдельно. Не так, как туристы, караван которых обычно ведут «на привязи» владельцы верблюдов.

Этого проводника мы вообще нашли сами в бедуинском селении. Он не имел никакого отношения к туристическому бизнесу и куда-то сразу исчез, заприметив на горизонте мерцание мелкой розовой пыли. Мы придержали ход своих верблюдов, а затем и вовсе остановились, чтобы подождать или разыскать его.

Мы стояли посреди розовой тишины. Странной тишины, в которой слышалось лишь нервное похрапывание животных. Почувствовали: эта тишина необычная. Заметили легкую дымку далеко-далеко на горизонте. Я не был осведомлен об особенностях пустынь, но это мерцание, которое быстро приближалось, показалось мне опасным. Я велел ей плотно замотать голову и лицо шарфом. И сам сделал то же, оставив лишь маленькую щелочку для одного глаза.

Животные начали нервничать, но стояли на месте как вкопанные. Мы полностью доверились этим древним знатокам пустыни и решили не спускаться на землю. Пыль приближалась, она была как плотный туман и уже не казалась розовой. Она была темной, как ночь. Я взглянул на нее: ее голова была полностью обмотана, как у мумии.

Мы были далеко от цивилизованного мира.

Песок поднимался волнами, в которых так легко захлебнуться и утонуть во время песчаной бури.

Проводник исчез.

В конце концов, он был неграмотным бедуином, с которым никто никогда бы не говорил. Место и обстоятельства. Я уже полез в карман, где теперь всегда лежал револьвер, и вдруг подумал, что в мире может быть лучшее место и лучший пейзаж.

 

…потом она захотела в Тадж-Махал. Но стоило нам прибыть в Индию, как ее желание круто изменилась. Собственно, оно и не касалось туристического объекта, который мы досконально изучили еще дома, благодаря куче фильмов в 3-D.

Там, уже на месте, когда мы арендовали машину, она неожиданно продемонстрировала знание южной части страны, пожелав отправиться в Хайдарабад. Бомбей, Мандрас, Дели, а тем более разрекламированный Гоа не вписывались в рамки ее желаний.

Интуитивно она заманивала меня в феодализм, который так естественно пахнет кровью.

Два дня мы провели в толчее рынков, где рядом с нищими, едва прикрытыми лохмотьями, продавались низки драгоценных бус и россыпи полудрагоценных камней. Два дня от нее пахло пряностями, ароматическими маслами и южными сладостями, которыми она набивала рот, как девчонка. Два дня мы поглаживали руками древние стены старого города и избегали Абид-роуд – нового района, где неестественным блеском сияли гостиницы и банки.

Каждое утро мы нанимали тонгу – повозку с парой запряженных в нее лошадок и ехали к Осман-базару по пыльным переулкам, между глухими каменными стенами мусульманских одноэтажных домов и торговыми лавками, в дверях которых развевались разноцветные паруса шелковых сари.

Мы купили ей сиреневое и малиновое, вместе с чоли – маленькой трикотажной кофточкой и нижней юбкой, такими, как носили местные.

Услужливый продавец сразу же обернул ее, попутно объясняя на английском, что этот стиль оборачивания – ниви – самый распространенный и самый простой для европейских женщин.

Пока я пил лотосовый чай, расположившись на ковре у двери, он бережно и почтительно окутывал ее девятью метрами расшитой золотой нитью тканью. Дважды обернул один конец вокруг бедер, верхний край укрепил за поясом нижней юбки и перебросил его через плечо, показав, как в случае необходимости она сможет прикрыть свободным концом, который назывался паллу, голову и лицо.

Я не только любовался ее красотой, неожиданно подчеркнутой этим экзотическим нарядом, но и с печалью глядел на это красивое тело, которому так к лицу этот мир.

Бредя по городским окраинам, среди путаницы душных трущоб и протянутых рук нищих, я держал руку на курке, мечтая о нападении, в котором пуля всегда может стать «дурой»…

Но, как оказалось, даже в такой глуши преступность сведена до минимума.

В поисках тишины мы вышли на холм, где в каменной беседке стояла статуя бодхисаттвы Авалокитешвара. Я не был слишком хорошо осведомлен о множестве индусских богов и богинь, но именно тогда и именно в том месте мне было бы легче увидеть перед собой образ великого Ямы – злобного властителя царства мертвых. Я не был готов увидеть перед собой Авалокитешвара – того, кто поклялся не оставлять в страданиях ни единого существа. Если же он не сумеет избавить от боли хотя бы одного человека, он попросил Будду, чтобы его тело раскололось от горя.

Мое сердце давно перестало существовать как единое целое. Оно распалось на тысячи частей, как тело Авалокитешвара, когда он понял, что все его попытки – бессильны.

Я рассказал ей эту легенду.

И она продолжила, повернув ко мне свою обернутую в сиреневую паллу головку:

– Но Будда Амитабха и бодхисаттва Ваджрапани возродили тело, дав ему тысячу рук с глазом мудрости – в каждой! И одиннадцать голов! Его любовь стала безграничной. С такими руками и глазами он может дотянуться до каждого.

Я заставил себя улыбнуться:

– Не думаю, что эти Амитабха и Ваджрапани оказали ему добрую услугу.

Она больше ничего не сказала.

Конец сиреневого паллу трепетал над ее рыжей головой, тонкие пальцы, за эти два дня сплошь унизанные индийскими перстнями с аметистами и яшмой, светились в темноте несвойственной индийским женщинам белизной. И я подумал, что этот вечер предшествует замечательной ночи, замечательной последней ночи, которую я хочу провести с ней еще…

 

…На третий день мы отправились в Венецию, вычитав в газетах, что там как раз начинается карнавал. Возможность надеть маски и ходить неузнанными привлекала нас, а возможность принять участие в карнавальном шествии давала мне надежду, что это будет именно тот день, который мы проведем в круговороте радости.

Как всегда, мы остановились на частной квартире, как всегда – на окраине. Пожилая синьора, имя которой мы сразу забыли, привела нас в замечательную белую комнату. Мы давно уже забыли, что стены можно просто белить и ощущать легкий запах известки, как в детстве.

На пути к площади Святого Марка мы купили маски. Она выбрала женскую – моретту – из черного бархата и заразительно рассмеялась, когда продавец сказал, что эта маска предназначена для «тайных свиданий». А мне выбрали бауту классической формы – с рельефом носа, бровей, отверстиями для глаз, но – без рта.

– Прощай, мясо! – воскликнула она ведьмовским голосом через папье-маше черной маски.

– Сarne vale! – перевел я ее возглас загробным голосом через закрытый баутой рот.

И мы понеслись туда, где с верхушки церкви уже слетал в толпу ангел.

Она – впереди, я – за ней.

Голова моя пошла кругом, будто я стал чаинкой в кружке с чаем, который неистово размешивает ложкой какой-нибудь невежа. Под маской я слышал только свое хриплое дыхание, она отгораживала меня от людей, от их общего подъема, от цветов, музыки и возможности обратиться к ней, попросить остановиться и не покидать меня. Никогда.

Но она мчала вперед, время от времени поворачивая ко мне бархатно-безликое лицо. Потом я потерял ее в толпе.

И сел в стеклянном кафе на площади Святого Марка, чтобы наблюдать, как эта карусель крутится без меня.

Сквозь стекло, как аквариумная рыбка в комнате, где происходит свадьба, я наблюдал за круговоротом карнавала. Это была одна из тех пауз в одиночестве, которые приносили мне облегчение.

Я привыкал быть без нее.

Все мои попытки скрыть ее под разным покровом – бедуинскими шарфами, индийскими сари, итальянскими масками, наконец под очками «Грейс Келли» – постепенно помогали мне отвыкнуть от ее истинного образа.

И только ночи, которые мы все еще проводили вместе, вмиг разрушали эти иллюзорные барьеры.

Я просидел до вечера за наперстком крепкого кофе, с газетой, которую держал вверх ногами, за стеклом полупустого кафе (кто усидит в кафе во время карнавала!). И представлял себе, как она наслаждается свободой в каком-нибудь дворце или под балдахином гондолы…

Но нашел ее на Мосту Вздохов, одну-одинешеньку. Праздник отхлынул от нас, как волна. Мы остались лежать на песке и хватать ртом воздух, как две рыбы.

– Ну – и? – сказала она, как только я без единого слова стал рядом с ней.

У нее были бархатные тени под глазами, почти такого же цвета, как и ее моретта. Она бросила ее в воду. Я понял: она устала путешествовать и устала поддерживать нашу игру в счастье.

Я сказал, что забронировал два билета в Хорватию, на Истринскую Ривьеру, и это будет наша последняя поездка.

 

Мы зашли в номер.

Там было убрано, пахло дезодорантами. Все, что мы бросали на пол, – аккуратно сложено или развешано по шкафам.

Все новое, с этикетками и без…

– Я хочу домой, – сказала она.

– Понимаю, – сказал я и достал из кармана письмо, которое тоже всегда носил с собой.

Положил его на стол.

Письмо было слегка смятое, слегка влажное – такое, каким надлежит быть письму, написанному давно и сознательно. Чтобы не вызвать никаких подозрений.

Потом достал револьвер.

Ни место, ни обстоятельства не были подходящими.

Я даже удивился, что столько времени искал их – а теперь это стало неважным.

Она хотела домой! А я уже вполне сознательно мог отпустить ее.

Я зажал револьвер в ее дрожащей руке, установив ее палец на курке, направил его себе в грудь и сказал:

– Сделай это нежно…

Назад: Во всем виноват Кортасар
Дальше: Я возвращаюсь!

Загрузка...