Загрузка...
Книга: Ковентри возрождается
Назад: 32. Славный полицейский Хорсфилд
Дальше: 34. Переходная стадия

33. Перед посадкой

Счастливей всего Сидни Ламберт чувствовал себя в самолете: никто не может здесь до него добраться. Его кормят и поят; его обожаемая жена сидит рядом; а самое главное – в течение всего полета нервы щекочет мысль об угрозе внезапной смерти, придающая жизни особую остроту. Сидни откинул спинку своего кресла, расплющив сидевшего сзади человека. Они с Руфью были во всем белом – чтобы щегольнуть загаром перед всеми этими по-октябрьски бледными физиономиями.

Над головой у Сидни, затолканные на багажную полку, лежали грубо раскрашенные сувенирные тарелки и бутылки vinho verde, которые он купил в аэропорту Фару, в магазине беспошлинных товаров. На руке у Руфи было новое золотое кольцо с бриллиантом, подарок за то, что была умницей; стоило кольцо куда больше, чем та сумма, на которую разрешает ввозить товары окаянная английская таможня. Так что все в порядке. Он доволен, Руфь довольна, а весь остальной мир пусть пропадет пропадом.

Честно говоря, он и впрямь не возражал бы умереть сейчас – раз уж все равно придется, – если Господь повелит. Да, он бы выбрал именно сейчас. Сжать Руфь в объятиях и вместе полететь вниз в воду или вознестись вверх, в языках пламени. Но выпить в последний раз время будет, не так ли? А если Руфь начнет кричать, он ее так стукнет, что она отключится. Ему совершенно не нужно, чтобы Руфь была в сознании, просто она должна быть рядом.

С беднягой Ков прямо беда. Ну и дурацкую же кашу она заварила! Впрочем, это каша не его. Он ей, конечно, постарается помочь, само собой, но до определенного предела. Будем справедливы. У них с Руфью своя жизнь, и им ничто не должно мешать. Никоим образом. Если даже в аэропорту его ждет полиция, он сильно волноваться не станет – не из-за чего. Он выпутается. Господи. Чертов младенец разорался. Он дает ему две минуты, нет, одну минуту, а потом вызовет стюардессу и пожалуется. Если есть на свете что-то, чего он не терпит, не выносит, это проклятущих младенцев. Хорошо еще, Руфь проявила здравый смысл, прислушалась к разумным доводам насчет абортов. Да отпуск за границей и виллы с бассейнами им только в мечтах будут грезиться, если придется катать сопляков в колясках да покупать им горы всякой хрени. Оно им надо? А их дом, был бы он тем ослепительно чистым маленьким дворцом в белых коврах, если б там орудовала мелюзга? Да никогда! Вспомнить только, как детки испортили им день свадьбы сначала глупыми выкриками в церкви, а потом хрен знает что вытворяя во время торжественного приема гостей. Он ведь говорил матери Руфи, что надо на приглашениях написать «категорически без детей», но глупая баба с коровьей мордой заявила, что это «обидит оба семейства». Он рад, что Руфь все-таки прозрела насчет своей матушки.

«Ладно, детка, повизжи пять секунд, и дядя Сидни нажмет на кнопку. Ради Христа и всего святого на земле, только представьте, ведь этот маленький паршивец с тыквой вместо головы путешествует бесплатно. А я заплатил восемьдесят девять фунтов в оба конца, причем дважды».

Руфь попыталась отвлечь Сидни от жуткого звука. «Бедный малыш, – думала она, – я бы тут же успокоила его, благослови его Бог».

– Сидни, сколько нам еще лететь до Гатуика?

– Час.

– Прекрасно. Спасибо, Сидни.

В аэропорту Гатуик, сидя в кафетерии, сержант сыскной полиции Хорсфилд наблюдал, как инспектор сыскной полиции Слай запихивает в свою ненасытную пасть яйца, ветчину, поджаренный хлеб, грибы, тушеные бобы, жареный картофель и хлеб с маслом.

«У диких кабанов манеры получше, сам видел», – думал Хорсфилд. Он без интереса ковырял вилкой в тарелке с куда более незатейливой пищей и поднял глаза лишь тогда, когда съел все, до последнего листика, боба и крупинки. Потом он благоговейно положил вилку и нож на тарелку, словно это были атрибуты священного обряда. Слай пододвинул к себе вазочку с мороженым и кусочками банана и запустил ложку в причудливое нагромождение взбитых сливок.

– Та-'вай раз-'ремся, – сказал он.

– Простите?

Слай проглотил четыреста пятьдесят калорий и произнес:

– Я сказал – давай разберемся. Его самолет приземлится через сорок пять минут, так? Поэтому, когда выпьем кофе, установим связь с нашими ребятками в форме, со службой безопасности аэропорта и договоримся, кто что будет делать, так? Слушаете, Хорсфилд? Я ведь сказал «так?».

– Да, я слышал, сэр.

– Когда я говорю «так», я задаю вопрос, а вопрос требует ответа, так?

– А, так, сэр, так.

– Так. А знаете, чего мне бы хотелось? Арестовать его в самолете.

– Да?

– Видел в одном фильме, как это делается. Очень впечатляет. Там был шпион, пытался передать результаты своих экскрементов на Восток, так?

– Так!

Хорсфилд засмеялся. Его успокоило и обрадовало проявление у Слая чувства юмора. Слай, однако, не смеялся.

– Что тут потешного?

– Результаты экспериментов, сэр.

– Что-то не пойму вас, Хорсфилд. Передавать результаты экскрементов на Восток – дело серьезное. Так?

Хорсфилда душил с трудом подавляемый смех. Необходимо было захлопнуть все отверстия, до единого. Наглухо. Не выпускай его, Хорсфилд. Засмеешься сейчас – и не видать тебе продвижения по службе, ранней отставки и хорошей пенсии.

– Итак, Хорсфилд, я все-таки подымусь на борт самолета, а вы ждите у стойки «Прибытие» на тот случай, если эта сука-убийца настолько рехнулась, что вздумает явиться сюда с букетом нарциссов и приветственным поцелуем. Скоро вернусь. Нужно пустить струю.

Слай неуклюже пробирался среди легких столов и стульев к двери с табличкой «Туалет». Хорсфилд хохотал и хохотал без конца. Прямо автомат «Смеющийся полицейский», и даже не нужно совать монетку в щель. Придя в себя, Хорсфилд пошел к телефону и позвонил домой. Трубку взял сынишка.

– Мэтью Джон Джеймс Хорсфилд в данный момент у телефона. С кем именно вы хотите поговорить?

Хорсфилд снова засмеялся, теперь уже над основательностью, с какой трехлетний малыш ведет телефонную беседу.

– Это папа.

– Л-ло, папа, говорит Мэтью Джон Джеймс Хорсфилд.

– Да-да, знаю, ты уже говорил. Мама тут?

– Нет, она в кухне, тут один я.

– Можешь позвать маму?

– Да.

Хорсфилд понял, что трубку уронили: повиснув на шнуре, она стукается о стену. Сколько раз он говорил сыну, что нельзя…

– Дорогой?

– Дорогая, я просто позвонил сказать тебе…

– Ничего не случилось?

– Нет, хотя машину вел Слай!

– О, бедный ты мой.

– Что ты готовишь?

– Зеленое картофельное пюре и голубые рыбные палочки.

– О-о.

Однажды сынишка посмотрел по детской программе кулинарную передачу. Как-то на неделе Хорсфилд зашел в обеденный перерыв в магазин и купил шесть флаконов пищевых красителей. Жена потом отчитала его и заявила, что он балует ребенка.

– Мне надо идти, Мальколм.

Хорсфилд был тронут, она редко называла его по имени.

– У меня включена конфорка и…

– Дай я попрощаюсь с Мэтью.

Он слышал, как сын топает ножками по паркету в прихожей. Значит, так и не снял новых зимних сапожек, которые ему утром купили.

– Пока, Мэтью, до завтра.

– Почему?

– Потому что я работаю.

– Почему?

– Чтобы заработать денег и купить тебе новые сапожки. Так-то вот. Мэтью, не задавай больше вопросов.

– Почему?

– Потому что это сводит меня с ума, ты же знаешь. Ну, я пошел. Скажи маме, что я ее люблю.

– Скажи маме, что я ее люблю, – повторил Мэтью.

– Нет, скажи маме, что я ее люблю. А не ты.

Жена снова взяла трубку:

– Он из-за тебя заплакал! Что ты сказал?

– Я только повысил голос!

– Мальколм!

– Ах, Барбара, и что я тут делаю? Я хочу быть с вами там, дома.

За пластмассовым колпаком телефона-автомата Слай строил ему безумные гримасы. Хорсфилд прошептал: «Я тебя люблю» – и повесил трубку.

М-с Хорсфилд была удивлена напряженностью в голосе мужа. Ей не терпелось увидеть его.

Назад: 32. Славный полицейский Хорсфилд
Дальше: 34. Переходная стадия

Загрузка...