Книга: Охота на медведя
Назад: Глава 50
Дальше: Глава 52

Глава 51

Ночью все кошки серы. И все помыслы черны. Но не у всех. Люди, надевающие смокинги за десять тысяч долларов в самом начале ночи, после двух-трех порций виски, рюмок водки, бокалов мартини — это уж что кому по душе и по сердцу, — чувствуют нередко полное благодушие и любовь ко всему миру — ближнему, дальнему и звездному. Есть с чего.
Гринев катил на светский раут, а мысли... Мысли были далеко. Ему почему-то вспомнилось, как после гибели родителей он взял неделю отгула — ему было не до работы, все валилось из рук, нестерпимо болела голова, и он решил, что побыть некоторое время одному будет проще.
Но уединение и одиночество — различны, как свет и тьма. В уединении человек может отдохнуть от суетных проблем и опостылевшего псевдообщения, поразмыслить над тем миром, что вокруг, и над тем, что внутри него, может быть, поплакать о несбывшемся, может быть, пожалеть ушедшее и самого себя — такого неразумного, несуразного, потерянного... А потом вернуться из уединения в жизнь — обновленным, полным энергии, сил, жажды свершений и способности к ним.
Одиночество — разрушительно. Ты можешь день, два, неделю сидеть в жилище, но домом оно от этого не становится. Домом жилище делает семья. И даже если ты живешь совсем один, но где-то живы родители, — ты не одинок. Ты знаешь, есть место, где тебя всегда примут, каким бы ты ни был, и пусть родительская забота порой кажется в тягость, и пусть их опека видится утомительной, угнетающей, навязчивой, важно одно: ты знаешь — что бы ни случилось, во всем пустом мире остается место, где тебя будут любить только потому, что ты есть.
А тогда, зимой, одиночество измотало Гринева до полной депрессии. Он пробовал пить, но спиртное было в тягость; пробовал читать, но или не понимал прочитанного, или чужие, выдуманные жизни, события, мысли казались ему банальными и претенциозными; включал телевизор и — гасил: бесконечная пустопорожне-развлекушная болтовня для домохозяек, плюшевое «мыло», документально-игровые страшилки из мира криминала или сюжетно-пугающие новостные выпуски — вот из чего соткано было телевидение: «ящик» ныне способен даже крепкого нервами человека привести к изрядной неврастении. Что еще?
Комп-игрушки? Стратегии, в каких человечек может ощутить себя государем и властелином и хоть на час-другой избавиться от гнетущего комплекса неполноценности повседневной своей жизни, от униженного положения обслуги...
И Олег уходил бродить по улицам. Но странно: зимняя Москва казалась неопрятной и неухоженной, но хуже было другое: лица людей, что шли навстречу, тоже были или странно болезненными, или напряженными, или настороженными...
Словно души этих встречных были запрятаны в слои ваты, оставлены за тяжелым металлом входных дверей или просто — притиснуты к холодной земле тяжким, накрывшим всю Москву лилового цвета небом. И еще Олег подумал тогда — у него лицо такое же, лицо потерянного и потерявшегося подростка, способного ответить на вызов мира или слезами, или отчаянной, болезненной, опасной дерзостью.
Сейчас, когда летний, полный огней город медленно проплывал за окнами автомобиля, это зимнее неустройство собственной души вспомнилось вдруг остро, Олег опустил веки, на ощупь прикурил сигарету и постарался ни о чем не думать.
В избранном действе он сыграл только увертюру. Ему нужно закончить. И — победить.
В этот вечер в самом престижном зале давали «Фауста». В новой трактовке модного западного режиссера, но со знаменитым миланским баритоном Леоном Каньятти. Для Москвы это была изысканная премьера, и общество собралось соответственное: вовсе не ценители или знатоки Гуно, а те, кто должен был присутствовать именно в этот вечер именно здесь, что называется, «по положению». Естественно, первых лиц политики и олигархии здесь не было: первые тем и отличаются от остальных, что не они посещают премьеры, а премьеры — их.
И тем не менее — общество было блестящим. И расположилось — как в Мариинке пушкинских времен соответственно рангам, званиям, положениям; но было здесь, как и тогда, достаточно «людей полусвета»; нет, это не были куртизанки или альфонсы: в наше время «люди полусвета» еще и «люди полутени».
Олег шествовал по вестибюлю с широкой голливудской улыбкой. Смокинг очень шел ему; высок, широкоплеч, строен, он походил сейчас на только что сошедшего с экрана нездешнего киногероя. А если и читалась в лице какая-то усталость, то она вовсе не умаляла — подчеркивала внутреннюю силу этого человека. Гринев шествовал раскованно, чуть пружинистым шагом, держа притом голову так прямо, словно упирался затылком в высокий жесткий воротник.
Собственно, здесь ему предстояло сыграть лишь одну мизансцену, но сыграть ее нужно было без фальши, без единой неверной ноты. Гринев пошел медленнее, словно присматриваясь к номерам лож.
Идея была проста и изящна. Через минуту-другую к соседней ложе направится господин Рубатов — самый известный и самый незаурядный теневой политик страны, возглавляющий ныне Ассоциацию промышленников России. Именно с ним должен пересечься Гринев; нет, естественно, не будет никакого разговора, Олег господину Рубатову не представлен, и тот его не знает совершенно, но... Гринев просто чуть отойдет в сторону, вежливо улыбнется и кивнет, как и подобает при встрече с выдающимся и известным человеком, которого в лицо знают все.
Возможно, Максим Евгеньевич, как человек воспитанный, кивнет в ответ, возможно, нет, но — дело будет сделано!
Встреча Максима Евгеньевича Рубатова и Олега Федоровича Гринева будет замечена, учтена, истолкована: слишком много собралось в этот вечер в этом зале людей умных, тертых, преуспевающих. Людей, ведающих многомиллионными финансовыми схемами и многоступенчатыми структурами. Людей организованных и серьезных, а потому просто неспособных представить, что такая встреча при такой игре может быть случайной. А если кто и не заметит или усомнится... Завтра в биржу будет вброшено пятнадцать миллионов, послезавтра — двадцать, потом — сорок! И еще — слухи, сплетни, пересуды...
Все эти мысли пробежали в секунду. Олег чувствовал, что волнуется. Если он не правильно выбрал время... или место...
Женя Ланская неслась по коридору прямо на Гринева. Олег растянул губы в улыбке, мучительно пытаясь сообразить, что лучше теперь сделать...
— Подумать только! Да вы похожи сейчас на молодых Гаррисона Форда и Шона Коннери одновременно! Просто элегантный киношный шпион! И не менее элегантный американский мультимиллионер!
Женя Ланская была одета с той изысканной скромностью, какая приобретается только за очень большие деньги. Но при всем при том выглядела естественно: стильность — как раз то, чему нельзя научиться или купить: или есть, или нет.
— Вот уж не думала, что биржевые дельцы любят Гуно. Хотя — вас, пожалуй, это не касается. Или — вы здесь по специальности? «Люди гибнут за металл»?
— Рад видеть вас, Женя. — Гринев был совершенно искренней. Как ни странно, предстоящий маленький спектакль был ему не вполне по душе. Вернее, совсем не по душе. — Вы без спутника?
— Я девушка самостоятельная. А вы... — Женя на мгновение задержала взгляд на его лице. — Извините, Олег. Мне кажется, вы здесь даже не затем, чтобы «на людях показаться», хотя таких здесь большинство. Вы слишком сосредоточены.
Деловая встреча? Тогда я удаляюсь.
— Вы правы в первом, милая барышня. Мне здесь нужно просто показаться.
— Как-то вы это обреченно, Гринев. Видно, тяжела ваша «боярская» доля. — Девушка глянула мимо Олега, лицо ее засияло улыбкой. — Ой, дядя Максим! — И — бросилась с распростертыми объятиями мимо Олега.
Максим Евгеньевич по-отечески обнял Женю, что-то сказал, улыбаясь добродушно и обаятельно. Его охранник деликатно отошел.
— А почему вы один? Где Наталья Владимировна? Простудилась? Какая жалость!
Я так хотела поговорить с ней о Саврасове!
Максим Евгеньевич что-то шутливо пробурчал девушке, глянул на Олега. Женя обернулась:
— Это Гринев. Он — большой знаток: поэзии и поэт финансовых потоков.
Максим Евгеньевич протянул руку, улыбнулся вполне дружески. А Олег вдруг смутился — то ли обаяние этого человека было совершенно обезоруживающим, то ли сама ситуация, превратившись из просчитанной им схематичной модели в живую реальность, оказалась такой, что Олегу вовсе не хотелось теперь, чтобы кто-то и как-то ее истолковывал...
Максим Евгеньевич Рубатов смущения Олега или не заметил, или приписал его застенчивости, а скорее — человеком он был настолько выдержанным и внутренне собранным, насколько непринужденным и обаятельным был внешне: если какие-то мысли по поводу Гринева и появились у него, то вряд ли кто-то вообще об этом узнает. Истинно влиятельные люди не демонстративны: все мало-мальски посвященные и без того знают, кто они есть, а непосвященным — и знать необязательно.
— Он вам понравился? — спросила Женя.
— Кто?
— Максим Евгеньевич.
— Разве такие люди могут кому-то не нравиться?
— Могут. По-моему, вы смущены или...
— Или?
— Нет... Ничего. Извините, Гринев, что так вышло: просто дядю Максима я знаю с ясельного возраста, они дружили с моим дедушкой; он такой замечательный, а я не видела его уже тысячу лет!
Олегу было стыдно, он даже сам не понимал чего. Словно он использовал эту девчонку для достижения своих, не вполне порядочных, целей. И хотя цель его действий ему самому была ясна, именно сейчас все получилось как-то... Девушка всматривалась какое-то время в его лицо, потом сказала вдруг:
— Я думаю, оперу вы слушать не станете. Но ко мне заехать просто обязаны.
В вашем лице, милый финансист, есть нечто, чего я пока не могу ни понять, ни объяснить... А потому хочу написать ваш портрет.
— Молод я для портретов. Регалий недостает.
Женя рассмеялась:
— Я же не предлагаю лепить с вас конную статую в натуральную величину. Вы, Олег, сосредоточены на чем-то так сильно, что это мешает вам увидеть мир, а миру — рассмотреть вас. Может быть, я помогу в этом вам обоим?
Девушка сдунула с ладошки поцелуй, развернулась и пошла по коридору — легкой, упругой походкой, зная, что многие провожают ее взглядами, и вовсе не желая скрывать ни свою раскованность, ни это знание.
Назад: Глава 50
Дальше: Глава 52