Глава 2
День начался чудесно. Давно уже у Ниночки Водорябовой не было такого хорошего настроения. Собираясь на работу, она даже тихонько напевала себе под нос. Выйдя на лестничную клетку, Ниночка обнаружила, что за ручкой двери примостился миленький букет ромашек. Никакой записки не было, но Ниночка отлично поняла, кто его принес. Она на минутку забежала домой, поставила цветочки в вазу зеленого стекла, полюбовалась ими несколько секунд, на ходу глянула на себя в зеркало и, улыбаясь, вышла на улицу…
На студии все отметили, что она сегодня хорошо выглядит, а ее стройной фигурке телевизионные девушки вообще всегда завидовали. Если бы они только знали, откуда берутся такие вот тощенькие женщины! Дело в том, что Ниночка росла в очень малообеспеченной семье. Отец бросил их, а у мамы не было ни профессии, ни образования, и найти нормально оплачиваемую работу ей никак не удавалось.
Как на грех, у Ниночки не нашлось ни бабушек, ни дедушек и вообще ни одного участливого родственника, кроме болезненной и вредной тетки, старшей сестры матери. Некому было поддержать маленькую семью, и Нина часто слышала, как мама тихонько плачет над тазом грязного белья или миской нечищеной картошки. Маме казалось, что шум текущей воды заглушает ее всхлипывания, но Ниночка отлично все слышала.
Соседки звали ее недокормышем, и действительно, она была такой худенькой и бледненькой, что всем казалось, будто девочка серьезно больна. Врач детской поликлиники на каждом приеме говорила Ниночкиной маме, что девочка плохо развивается, отстает в росте и весе от средних показателей, что ей нужны витамины, хорошее питание и отдых на морском берегу. Мама кивала докторице, пряча глаза, а потом покупала дочке яблоко или апельсин, этим все и ограничивалось. Она надрывалась, убирая и моя чужие квартиры, обслуживая банкеты, а потом стонала от боли, погружая распухшие руки в тазик с горячей водой.
Эта вечная нужда закалила Нину, выковала у нее борцовский характер. Как степная травинка, она гнулась, но не ломалась, боролась как могла. Маму свою она очень любила и никогда не расстраивала ее глупыми просьбами о новых нарядах и конфетах. Она привыкла к тому, что одета хуже сверстников, но старалась, чтобы ее старенькие платья были всегда аккуратно выглажены и отличались безупречной чистотой. А еще она очень хорошо училась, практически лучше всех в классе.
На выпускной Ниночка не пошла, не хотелось показывать одноклассникам уродское праздничное платье, перешитое мамой из своего старого. Выпускница в одиночестве побродила по улицам и тихонько вернулась домой. На вопрос матери, что это она явилась так рано, ответила, что там неинтересно. В этот вечер они обе плакали, Ниночка в ванной, а мама на кухне.
А потом мамы не стало, Ниночка осталась совсем одна и с трудом пережила эту потерю. Тщательно взвесив все за и против, она продала свою двухкомнатную квартиру, сняла маленькую однушку, а на вырученные деньги существовала, пока училась в институте. Профессию приобрести удалось. Не хватало ей в жизни только одного – везения.
Ее много раз приглашали на пробы в хорошие программы, однажды даже записали пилотную передачу, но дальше этого дело не пошло. Ниночка так и крутилась на вторых и третьих ролях, иногда замещая заболевших телеведущих, а потом укоренилась в должности помощника режиссера. Она уже привыкла к такому раскладу, но не смирилась, поэтому остро страдала от любой несправедливости.
Проверив текст очередного эфира, Ниночка вложила его в черную папку и подошла с ней к застывшей перед ноутбуком в редакторской Корделии. Конечно, можно было бы бросить ей сообщение по электронной почте, но Водорябовой хотелось поговорить с ней лично.
– Корделия Петровна! Я вас поблагодарить хотела, ну, за бабу Ванду… – Нина положила папку на стол и пододвинула ее Малышкиной. – У меня теперь все по-другому будет, я чувствую.
– Помогла тебе Ванда? – машинально спросила Корделия, просматривая один за другим листы сообщений.
– Это я все сдуру… Я больше никогда… Я еще прощения у вас попросить хотела…
– Да ладно, – отмахнулась телеведущая, – все, забыли об этом… – Корделия взглянула на Ниночку и поняла по ее расстроенному и виноватому виду, что простыми отговорками от серьезного разговора не отделаться.
Но сейчас не время для выяснения отношений – надо нервы поберечь. Телекамера всегда требует особой сосредоточенности и самоотдачи, поэтому Корделия решила предложить Ниночке встретиться после окончания ночной смены…
Наступила ночь с двадцать первого на двадцать второе июня – хмурая, неспокойная, смутная. Навалившиеся на Москву тяжелые темно-серые дождевые облака ползли над землей как раз на уровне островерхой башни, венчающей высотку на площади Восстания. В этом клочковатом влажном тумане на ее крыше полным ходом шли приготовления к ритуалу инкарнации.
Швыр под руководством Серебрякова в несколько приемов доставил наверх меч, большой никелированный хронометр, две пластиковые бутыли живой и мертвой воды, пять кадильниц, пять массивных бронзовых подсвечников и кучу каких то свертков, тюков и коробок.
Ванда, Алиса и Юля принялись наполнять кадильницы пучками высушенных трав, а затем установили по кругу пять подсвечников с пятью толстыми черными свечами.
Профессор, борясь с сильным ветром, расстелил внутри этого круга на битумном покрытии крыши черное бархатное покрывало с белой пентаграммой, воткнул в него со всего размаха меч и начал укладывать вокруг клинка кости скелета с таким расчетом, чтобы лезвие после воплощения Брюса оказалось в сердце покойника. Последним в этой адской композиции лег на свое место череп мертвого мага. Он уставился пустыми глазницами в редкие прогалины, появившиеся в это мгновение на задернутом тучами небе.
Немного поодаль от покрывала Алиса и Юля, отвечавшие за платье графа, положили на крышу аккуратно свернутый красный камзол, белую рубаху с розоватыми брабантскими кружевами, белые штаны-кюлоты и того же цвета шелковые чулки. Надетый на пустую трехлитровую банку, красовался тщательно уложенный длинный белый парик, украшенный черной бархатной лентой. Алиса и Юля еще раз все тщательно проверили и встали в сторонке, дрожа от холода и нервного напряжения.
По указанию бабы Ванды профессор и Швыр накрыли скелет черным саваном, положив на его края вместо гнета красные тупоносые башмаки и треуголку с таким расчетом, чтобы череп был открыт, а легкую материю не унесло ветром.
Юля и Швыр, естественно не подозревая об этом, уже в который раз мысленно ругали себя последними словами за то, что согласились участвовать в этой авантюре. Словно почувствовав это, Ванда обожгла их злым взглядом и подумала, что Алиса держится молодцом – из девчонки будет толк.
– Пора, начинаем обряд! – крикнул профессор, следя за резво бегущей по кругу стрелкой хронометра. – Напоминаю, все указания бабы Ванды выполняем беспрекословно и в ту же секунду. Все должно быть четко, как в операционной. Михаил, свет!
Серебряков и Миха быстро зажгли кадильницы и свечи: запахло ароматами жарких стран, пространство вокруг реаниматоров озарилось странным мертвенным светом, в котором предметы и люди не отбрасывали тени.
По команде Ванды все пятеро участников действа встали вокруг черного савана с таким расчетом, чтобы в нужную минуту они смогли бы взяться за руки и создать энергетическую цепь.
– Время! – хриплым от волнения голосом крикнул профессор.
Словно услышав его, природа ответила сильнейшим порывом ветра, но свечи не погасли, а, наоборот, вспыхнули, загорелись еще ярче. Баба Ванда, склонясь над скелетом, откупорила бутыль с мертвой водой.
– Мертвая вода, – похожим на рэп речитативом проговорила она, равномерно поливая саван прозрачной жидкостью, – просочись сюда, дай ему тело, чтоб не болело, срасти все кости, все жилы в росте, все мясо на кости, как на погосте, налей свежей крови, вычерни брови, верни волос, поставь ему голос, чтобы был он целым, румяным и белым! Стыкайся, срастайся жила с жилой, кость с костью, тело с телом…
В темно-сером куполе неба над шпилем высотки появилась черная дыра, из нее с громом и молнией вырвался узкий крутящийся вихрь, похожий на витую ножку смерча или гигантского кольчатого червя с раскрытой зубастой пастью. Это извивающееся нечто, немного рыская из стороны в сторону, начало быстро спускаться к воткнутому в крышу высотки мечу. Все участники ритуала невольно подняли глаза к небу и задрожали от ужаса. Алиса и Юля не закричали изо всех сил только потому, что баба Ванда заранее строго-настрого запретила им это делать. Любой посторонний звук мог оказать влияние на магические вибрации и сорвать исполнение пророчества.
– Очи вниз, вниз, вниз, – скомандовала баба Ванда и зашептала какие-то заклинания себе под нос.
И тут произошло невероятное: под черным саваном зашевелилась нарождающаяся плоть, поднимая вверх тонкую шелковую материю. Хотя этого не было видно, все представили себе, как высохшие кости начинают срастаться между собой, сверху их тут же покрывают мышцы, которые сразу обрастают кожей. На черепе проявилось лицо, отросли волосы, губы обрели фиолетовый цвет. Через минуту под черным саваном лежал рыжеволосый мертвый мужчина лет пятидесяти. Он был очень бледен.
– Только не закрывай глаза, – шепнула Алиса едва стоявшей на ногах Юле. – Держись.
– Держусь, – ответила та одними губами.
– Руки вверх, вверх, вверх, – тем же магическим рэпом проговорила Ванда.
Все пятеро сцепили руки и подняли их к небу, образовав пятиконечную корону-пентакль. Черные свечи зашипев, погасли, кадильницы тоже. У всех участников ритуала почернело в глазах. На них пала тьма, но не ночная, а, что называется, кромешная, страшная, вызывающая в душе суеверный, мистический ужас, осязаемая физически, всем телом. И она продолжала сгущаться…
Черный червь, едва видимый в этой грозной темноте, приблизился к ним на расстояние вытянутой руки и принялся раскачиваться над каждым по очереди, словно выбирая жертву. Сильные порывы ветра сдували его в сторону, но он упрямо возвращался в только ему одному ведомую точку над пятеркой дрожавших от страха людей.
Ванда встретилась взглядом с каждым из них и слегка кивнула. По этой команде все они крикнули в один голос:
– Наша Сила смерть победила!
Раздался невыносимо гулкий гром, блеснула молния, она ударила в рукоять меча, но не погасла, а засияла, зашипела вроде вольтовой дуги. По телу Брюса побежали волны электрических разрядов, оно начало вибрировать, выгибаться дугой, подниматься и резко опускаться на лезвии меча, который при этом начал медленно раскаляться. Раздалось громкое шипение, все почувствовали запах паленого мяса. Баба Ванда велела всем расцепить руки, и свечение тут же погасло. Ворожея схватила бутыль с живой водой, равномерно окропила ею бездыханное тело со словами:
– Живая вода, не оставь следа, преграды руша, вдохни душу, был другой, а стань живой!
И девочки, и Швыр, и профессор Серебряков, и Ванда согласно договоренности в этот момент отчаянно, всеми силами и фибрами души пожелали, чтобы Брюс ожил. Ванда одним движением вырвала раскаленный добела меч, уже утонувший до половины в крыше, из груди мертвеца и отбросила в сторону…
Раздался глухой стук, и все стихло, электрическая дуга погасла, даже ветра не стало. Некоторое время ослепленные реаниматоры ничего не видели в полной тьме. Вдруг из легких Брюса через черное отверстие в груди с шумом и свистом вырвался воздух, но глубокая рана тут же затянулась, и вслед за этим последовал глубокий вздох.
– Он ожил, ожил! Дышит! – громко закричала Алиса.
Юля зашаталась и, чтобы не упасть, встала на колени рядом ожившим покойником…
Стараясь не обращать внимания на яркий свет софитов, Корделия считывала с электронного суфлера текст срочного выпуска новостей.
– Сегодня, около трех часов ночи, в районе площади Восстания произошла небывалая по своим масштабам автомобильная авария. В ДТП было задействовано более ста машин. По счастливой случайности обошлось без жертв, пострадавшие отделались незначительными ушибами и травмами, а вот их транспортные средства не подлежат восстановлению. ГИБДД отказалась комментировать события, скорее всего инспекторы и сами не знают причин небывалого столкновения. С места происшествия наш специальный корреспондент Владимир Малышкин. Владимир!
– Я нахожусь на площади Восстания, и вы можете видеть, что здесь происходит. Сейчас к месту аварии прибудут эвакуаторы, чтобы транспортировать пострадавшие автомобили. Давайте обратимся к очевидцу происшествия.
На экране появился молодой парень с расфокусированным взглядом и торчащими во все стороны волосами.
– Расскажите, как все произошло…
– Да не знаю я, чего говорить, – растерянно проговорил парень, – моя машина как будто сама вперед прыгнула, а я на газ не давил, честное слово! Машина не моя! Вся, представляете, вся разбита! И капот, и багажник – все в лепешку!
На экране вновь возникла Корделия.
– Как нам только что стало известно, в радиусе километра от места аварии не работает ни один светофор, возможно, это и послужило причиной катастрофы. Подробности в наших следующих репортажах.
Красный огонек на камере погас, Корделия отцепила петличку с микрофоном и перевела дух. К ней подошла Ниночка Водорябова и поставила на стол чашку со свежезаваренным кофе.
– Вот, Корделия Петровна, выпейте кофейку, устали, наверное.
– Спасибо, – немного удивленно сказала Корделия. – Ты, Нина, вполне можешь называть меня просто Корделией, мы с тобой ровесницы.
– Я чуть-чуть старше, – улыбнулась Ниночка.
Корделия и не догадывалась, как много общего между ней и Ниночкой Водорябовой. Обе росли без отца, и семья Корделии тоже была не из богатых. Правда, они не бедствовали так отчаянно, как Водорябовы, но и достатка особого не было. Корделии повезло только, когда она вышла замуж за Володю Малышкина. Свекровь приняла ее с радостью, оказалась женщиной мудрой и доброжелательной. Только спустя много лет Корделия поняла, как трудно было удержаться от замечаний, глядя, как неумело она пытается приготовить ужин или выгладить себе юбку.
– Учись, учись, Корочка! Образование – это главное в жизни! – часто говорила ей свекровь. – Будешь образованная, сама себе хозяйка, и деньги будут, и все удобства.
А сама потихоньку стирала и гладила, готовила и убирала квартиру, экономя на каждой копейке, вела хозяйство. На первых годах жизни они с Володей часто бурно ссорились, а потом мирились, и ни разу свекровь не вмешалась в эти вулканические процессы. Мало того, она ни разу не приняла чью-либо сторону, и если ее доставали окончательно, пытаясь привлечь в арбитры, она сухо говорила:
– Разбирайтесь сами, пожалуйста.
Так же как и Нина, Корделия потеряла мать, которая умерла сразу, совсем не болея. И Корделия часто упрекала себя, что уделяла ей меньше внимания, чем могла. А вскоре их покинула и свекровь, и они с Володей совсем осиротели.
Продав квартиру матери Корделии, они учились, потихоньку тратя деньги на необходимое. А потом Корделия резко пошла в гору, и ее карьера стала набирать немыслимые обороты.
Глядя на спокойное лицо Ниночки, Корделия неожиданно для себя самой почувствовала к ней симпатию и мысленно пожелала ей удачи. А вслух сказала:
– Отличный кофе, спасибо.
На востоке должен был забрезжить свет очередного утра, но оно все не наступало. Крышу высотного дома на площади Восстания снова окутали влажные облака. Баба Ванда велела Швыру, Алисе и Юле разжечь кадильницы и подвинуть их к самому телу Брюса. Вскоре пошел густой дым, запах был очень приятный, чуть-чуть сладковатый. Но быстро разогнать странный сумрак так и не удалось.
Брюс по-прежнему не шевелился, но грудь под черным саваном мерно вздымалась и опускалась. Губы порозовели, на впалых щеках выступил румянец.
– Ванда, что-то не так, почему он не просыпается? – спросил с озабоченным видом Серебряков.
Ванда ответила, что на первый взгляд все в порядке – ритуал был проведен безукоризненно. Она посмотрела на бледных, измученных Алису с Юлей и одобрительно произнесла:
– Вот, девочки, вы и стали магами.
Алиса и Юля переглянулись: они так мечтали об этом, но никакой радости сейчас не испытывали. Столько сил было отдано для оживления великого чернокнижника, а он лежит как колода и не шевелится.
– Он в коме, да? – поинтересовалась Юля. – Может, «скорую» вызвать?
– Сами справимся, не маленькие, – возразил Швыров. – Сейчас ты у меня очнешься, Франкенштейн ты наш.
Швыр наклонился и похлопал Брюса по щекам, но это не дало никакого результата.
– Точно, в коме, – заключила Юля.
– Может быть, хлопнуть посильней, вместо дефибрилляции? – посоветовала Алиса. – Все-таки столько лет человек был, так сказать, не в себе?
Швыр от души, со всего маху шлепнул Брюса ладонью по лицу. Тот медленно открыл глаза.
– Ну вот, с возвращением! – хмыкнул Швыров. – Доброе утро, Яков Вилимович!
Брюс удивленно оглядел склонившихся над ним людей, сел, при этом черный саван сполз у него с груди – мощной, покрытой рыжей шерстью, как у орангутанга, – и упал ему на бедра. Брюс попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он закашлялся, жестом показал, чтобы ему дали воды. К нему подскочила Ванда, в левой руке она держала стакан с прозрачной жидкостью.
– Выпейте, господин граф, – с учтивым поклоном сказала она, – это поможет вам окрепнуть.
– Что это? – шепотом спросила у нее Алиса. – Водка или зелье какое?
– Водка и есть зелье, – заметил Серебряков.
– Что вы, это обычная живая вода, – отмахнулась от него Ванда. – От нее даже младенцам хуже не бывает.
Брюс выпростал из-под савана длинную мощную лапу, поросшую оранжевой шерстью, взял стакан и осушил его в три глотка.
– Где я? – строго спросил он низким, каким-то нечеловеческим басом, возвращая стакан Ванде.
– В Москве, через триста лет после вашей смерти. Мы оживили вас согласно вашему завещанию, – сказала ворожея.
Брюс потрогал лицо ладонями, потом отвел их от себя и принялся с удивлением рассматривать. Они были узкие, а пальцы стали очень длинными, в два раза длиннее, чем раньше.
– Мы ваши друзья и единомышленники, если позволите, – попытался объяснить ситуацию профессор.
Брюс недовольно посмотрел на него, потом ощупал острым взглядом всех остальных. Он сразу почувствовал, что перед ним маги – двое очень сильных, двое начинающих – две монады, две единички, которые еще не оперились, не определились в мире магии. Ничего, все, кто в него попадает, начинают с малого. А вот старик совсем слабенький маг, так себе, ремесленник, манусагер, а не искусник.
– Вот что, любезный, – сказал ученому, недовольно морщась, Брюс, – спина у меня что-то свербит, изволь-ка почесать, да побыстрее…
Серебряков задохнулся от возмущения. Как же так, он, ученый с мировым именем, изобретатель, профессор, да, в конце концов, просто старый больной человек должен, как мальчишка на побегушках, чесать спину какому-то орангутангу?! Пусть даже он великий маг. Нет, какая черная неблагодарность!
На лице профессора отразилась сложная гамма чувств: обида, униженная гордость, недовольство… А Брюс тоже готов был взорваться – непослушания он не терпел ни под каким видом. Глаза у него начали наливаться кровью, на скулах заиграли желваки.
Ванда бросилась к нему и, держа правую, обожженную о рукоять меча руку на весу, левой изо всех сил поскребла ожившего мага по несусветно широкой спине. Брюс закрыл глаза от удовольствия и сменил гнев на милость.
– Мы с девочками вас внизу подождем, стол накроем, – увлекая за собой Алису и Юлю, сказала баба Ванда Швыру и профессору, – а вы пока себя в порядок приводите… – Все трое быстро скрылись за круглой башней.
Как только дамы удалились, мужчины подали Брюсу одежду. Им сразу же стало ясно, что сам он одеться не сможет: видимо, в прошлой жизни ему помогали при этом слуги. Швыр, скрепя сердце и ругая про себя Брюса последними словами, помог ему натянуть кюлоты, чулки, широкую рубаху. Коричневые башмаки с красными каблуками пришлись магу впору. А вот камзол пошел трещать по швам и едва-едва сошелся на груди.
Профессор протянул Брюсу парик, тот с достоинством, как корону, надел его на голову, а сверху водрузил треуголку. Ходить ему пришлось учиться заново. Двигался он немного странно, неловко и как-то деревянно: очень медленно, время от времени опираясь на костяшки пальцев, как обезьяна. Потом подобрал меч с оплавленной рукоятью и пошел, опираясь на него, как на тросточку.
Брюс приблизился к парапету на самом краю крыши и ахнул от удивления. В сером мареве утра широко, как на ладони, раскинувшийся внизу город переливался морем разноцветных огней. Машины на Садовом кольце и прилегающих улицах хотя и не образовали еще сплошной поток, но уже ехали одна за другой.
Брюс с тревогой и недоумением вглядывался в панораму незнакомого города: ему не было видно конца. Над горизонтом уже появился край солнца. Высоко в небе над шпилем телевышки в Останкино, оставляя за собою белую полосу разреженного воздуха, летел реактивный самолет. Изумленный этим чудом Брюс попятился к шатровой башне высотки и прислонился к ней спиной.
– В чем дело, зачем я здесь? – спросил он, грозно сдвинув брови.
– Это, господин Брюс, будущее, – пустился в объяснения Швыров. – Будущее через триста лет после вашей, так сказать, неудачной кончины.
– Полно вздор молоть, вьюноша, – брюзгливо проворчал Брюс. – Какие триста лет? Где Фриц Блюменталь? Подать мне его сюда, да побыстрее. Я с него с живого шкуру спущу.
Швыр хотел было сказать, что теперь он вместо него, Блюменталя, но, услышав, что с бедного Фрица хотят спустить шкуру, промолчал.
– Михаил правду говорит, ваше высокографское сиятельство, сейчас двадцать первый век на дворе, – как можно любезней сказал профессор. – Ваш слуга Фриц Блюменталь давно умер, а мы исполнились вашею волею и помогли вам восстать из мертвых… – Профессор от волнения перешел на высокий штиль и сам диву давался, откуда берутся у него такие высокопарные слова и выражения.
Брюс, бросив на Серебрякова холодный взгляд, опять заковылял к парапету крыши. Раздвинул взглядом магический занавес, обошел шатровую башню высотки по кругу и обозрел все семь московских холмов, покрытых древними финскими кумирнями, славянскими капищами и православными церквами. Недалеко внизу он увидел здание, выбивающееся из привычной панорамы, – это была московская соборная мечеть рядом со спортивным комплексом «Олимпийский». Магический Кремль сиял вдали своими начищенными зарей куполами. Совсем рядом возвышалась призрачная Сухарева башня: его дом, его крепость, разрушенная кем-то в реальном мире. Во взоре Брюса появилась печаль, по щеке скатилась одинокая слеза.
Профессор подошел к нему и сочувственно произнес:
– Прошу прощения, господин граф, к нашему времени сохранились только подземелья под вашей башней.
– Понял есмь, – мрачно сказал Брюс и подумал, что теперь непременно должно исполниться предначертанное.
Не случайно он вернулся сюда из царства мертвых. Пора, пора приниматься за дело, которое он наметил в прошлой своей жизни, – великое дело инфернизации этого мира…
Баба Ванда вовсю хозяйничала в доме профессора, раскладывая по тарелкам и блюдам угощение, а девочки под ее присмотром накрывали на стол. На белоснежной накрахмаленной скатерти уже теснились бутылки, графины с наливкой и кувшины с соком, рюмки и бокалы, на большом блюде покоился превосходно запеченный кусок свинины, на большой плоской тарелке лежали куры-гриль, в мисках устроились соленые грибы и огурчики, а с краю расположился большой каравай белого хлеба. Вокруг стола расставили удобные профессорские стулья и принялись ждать высокого гостя.
Через несколько минут после завершения всех приготовлений раздался равномерный стук металла по камню и шаги, похожие на шаги командора. Дверь в квартиру распахнулась – на пороге возник великан в красном камзоле. Он шел еле-еле, словно заново учился ходить, опираясь на меч вместо трости. Его узкие человеческие бедра резко контрастировали с неимоверно широкими плечами и могучей обезьяньей грудью. И выглядел он так страшно, что Алиса и Юля с опаской попятились к стене.
Серебряков мягким жестом отобрал меч у гостя, прислонил его к стене, и под руку повел Брюса к почетному месту в торце стола. Все остальные с каменными лицами заняли свои места, Швыров и профессор оказались совсем рядом с гостем по правую и по левую руку. Брюс с удивлением рассмотрел современный интерьер квартиры, приборы неизвестного назначения – телевизор и компьютер, но спросил совсем о другом:
– Чтой-то стол у вас такой убогой? Ни белорыбицы, ни икры красной не видать.
– Да что вы, ваша светлость, чем богаты, тем и рады! – возмутилась Ванда. – Все приготовили по-людски, и закусить и выпить, что не так? Это ведь завтрак у нас, а не обед вовсе…
– А, будь по-твоему, боярыня, – махнул рукой Брюс. – Наливай…
Он взял курицу руками, легко разорвал на две части, положил себе на тарелку… И вопросительно уставился на Серебрякова.
– Водки! – отрывисто приказал он. – Что застыл столбом?
Серебряков торопливо наполнил его рюмку, пролив при этом водку на скатерть.
– Что же ты, благодетель мой, в наперстке-то гостю подаешь? – снова закапризничал Брюс. – Изволь в кубок налить!
Профессор вскочил и некоторое время метался по комнатам в поисках подходящей посудины, пока не углядел на отдельном столике свой кубок, который завоевал на соревновании шахматистов году этак в восьмидесятом прошлого века. В сосуд этот, выполненный в виде чаши с двумя витыми ручками по бокам, ушла без малого целая бутылка водки «Абсолют»! Серебряков торжественно поставил кубок рядом с тарелкой Брюса.
Тот с аппетитом приступил к трапезе, с удивительной скоростью уничтожая курицу и запивая ее водкой, словно это был компот. Ел он неряшливо, некрасиво, чавкая и вытирая жир с подбородка рукой. Видимо, звериная сущность орангутанга стала его второй натурой. Остальные участники пира, разинув рты, смотрели на Брюса и даже не притронулись к еде. Прикончив своего цыпленка, он жадным взглядом окинул стол. Все, как будто только и ждали этого, одновременно кинулись сбрасывать ему на тарелку свои порции. Потом пришел черед свинине запеченной. Следом и каравай исчез в утробе великана. Окинув взглядом пустой стол, Брюс поболтал кубок и допил остатки «Абсолюта».
– Хороша водка, забориста! Даже лучше моей. Тоже тройной очистки? – поинтересовался он у Серебрякова, а когда тот растерянно кивнул, спросил, обращаясь ко всем:
– А теперь скажите мне, вы были в моем тайном кабинете?
– Были, – честно призналась баба Ванда.
– Видели там мою трость?
– Да, стоит она там в целости и сохранности, – заверила Ванда.
– Очень хорошо, – сказал Брюс, – ты мне ее принесешь! – обернулся он к профессору.
– Почему опять я, может, мы вместе туда спустимся? – опешил Серебряков; он никак не мог понять, почему Брюс на него так взъелся и трактует его как своего слугу.
Глаза Брюса полыхнули гневом, он встал из-за стола, навис над Серебряковым как гранитная глыба.
– Мне нельзя перечить, – заявил маг, грозя пальцем. – Запомни это, глупый старик. Быть тебе в железе, пока мне трость не принесешь.
Он поднял открытую ладонь, направил ее на профессора, сжал и снова разжал. С растопыренных длинных пальцев с шипением сорвалась оранжевая шаровая молния. Она ударила Серебрякова в грудь с такой силой, что тот сложился пополам и влетел спиной внутрь невесть как раскрывшихся рыцарских доспехов. Латы облекли его тело как перчатка. Меч, крутясь со свистом в воздухе, как пропеллер, пронесся через всю комнату и с лязгом впечатался рукоятью в железную десницу профессора. Тот пробовал избавиться от оружия, но не тут-то было. Самое большее, что ему удалось сделать, это переложить меч из руки в руку.
– Ступай в подземелье и без трости не возвращайся! – торжественно приказал Брюс.
Профессор, с выражением муки на лице, тяжелым шагом, с лязгом и таким скрипом, какой издают пустые ведра на коромысле, проследовал в прихожую, вышел на лестничную клетку. По его виду было понятно, что он изо всех сил сопротивляется и пытается остаться на месте, но ничего не получается.
Алиса, Юля, баба Ванда и Швыр как по команде вскочили из-за стола и с убитым видом попятились к выходу. Никто из них так и не решился повернуться к грозному Брюсу спиной. Только на лестничной клетке они опомнились и бросились к лифту. Кто-то нажал на кнопку, но ждать прихода кабины ни у кого желания не было. Не сговариваясь, они кинулись к запасной лестнице. Последним, пропустив вперед профессора, ретировался Швыр. Он немного отстал и незаметно для всех махнул рукой. Дверь в квартиру профессора захлопнулась, словно крышка мышеловки.
Оказавшись в вестибюле высотки, злосчастные реаниматоры переглянулись с жалкими, растерянными улыбками. Говорить и обсуждать случившееся никому не хотелось. Тем более что профессору Серебрякову не удалось задержаться на месте больше чем на минуту. Его повело к запасной лестнице, как стрелку компаса к магнитному полюсу. Ни Ванде, ни Михаилу, несмотря на все старания, не удалось снять с него заклятие. Некоторое время, пока он спускался вниз, слышен был лязг его доспехов. Потом все стихло.
Делать нечего, все направились к выходу в самом подавленном настроении. На огороженной гранитной балюстрадой площадке перед высоткой они расстались. Девочки договорились со Швыром встретиться через три часа у дома Алисы и бегом, чтобы не сказать опрометью, бросились бежать по домам.
А Швыр с теткой пошли не торопясь на Сретенку. Уже через минуту они разругались вдрызг, в пух и прах. Они не видели ни машин, ни светофоров, ни прохожих, которые останавливались и провожали эту странную пару изумленными взглядами. Швыр, размахивая руками, пенял тетке, что она создала неуправляемого монстра, и еще не известно, чем эта история закончится.
– Ты что, не видишь, что за сумрак на Москву пал? – кричал он, едва не топая ногами. – Думаешь, это обычный пасмурный день? Нет, тетушка! Это магическое ненастье. Мы с тобой нарушили симметрию добра и зла! Что теперь будет с нашим миром? Этот Брюс обладает неимоверной Силой, тем более что он и физически стал здоровее Кинг-Конга.
Ванда пыталась оправдываться, но получалось у нее малоубедительно. Она и сама сознавала вину, и только гордость мешала признаться в совершенной ошибке. Так, переругиваясь и обвиняя друг друга в существующих и несуществующих грехах, они вышли на Садовое кольцо и двинулись в направлении Сухаревской площади.
– Ничего, Мишенька, бывает и на старуху проруха. Ну лоханулись мы в этот раз, – сказала Ванда, бодрясь изо всех сил, – ничего страшного, соберем силы, справимся с этим психом ненормальным. А потом ты поможешь мне найти перстень Гиппократа? Достанешь мне его, ладно?
– Оставь и думать, хватит с меня ваших перстней! Никогда. – Кровь бросилась ему в лицо, он остановился и крикнул на всю улицу: – Ты слышишь, никогда больше не буду заниматься магией. Заруби это себе на носу.
Швыр повернулся и пошел вперед так быстро, что тетка с трудом его нагнала.
Она начала убеждать, что от судьбы не уйдешь, а если уйдешь, то все равно беды не оберешься. Ему ведь на роду написано, что быть ему великим магом, три реки в нем сошлись-слились и дали Силу великую. И она ему свою Силу передаст когда-нибудь. Это бремя нести придется ему всю жизнь.
– Нельзя тебе, Мишенька, добровольно от Силы отказываться. Кто другой чего только не выдумает, чтобы ее получить! Взять Сталина. Ему раз на этапе в ссылку цыганка нагадала, что быть ему императором России, родись он годом позже. И что ты думаешь? – Она заглянула племяннику в глаза и с выражением, торжественно сказала: – Сменил он себе с помощью магии асцедент и стал тем, кем стал! А тебе и менять ничего не надо, только быть собой, и все!
Но Миха, насупившись, стоял на своем: не быть ему магом, и все тут. Тетка, забывшись, схватила его за рубашку обеими руками, развернула к себе и… заплакала от боли в обожженной ладони.
Миха тут же забыл обо всех разногласиях. Обнял Ванду, легонько прижал к себе. Все-таки он любил ее даже больше родителей, которые его еще в детстве бросили на руки тетке, а сами по сей день продолжают мотаться по своим заграницам. Миха аккуратно развернул руку Ванды ожогом вверх. Поперек ладони шла вздувшаяся полоса огромного волдыря. Ужасное зрелище! Михаил сделал несколько круговых пассов над изуродованной рукой, а потом подул на нее. Ожог уменьшился вдвое. Новоявленный лекарь подул еще – волдырь исчез, будто его не бывало.
– Ну вот, все прошло. Уже не болит, – с интонацией участкового врача произнес Михаил.
Ванда взяла Михаила под руку. Ругаться им уже не хотелось.
Ворожея даже улыбнулась, когда подумала, что царство магии внутри нас есть, и от этого никуда не деться. Ей было бы легче и проще, если бы вместо племянника у нее была племянница. Хотя даже средненький колдун, если, конечно, он происходит из знаменитого рода, всегда сильнее самой продвинутой ведьмы. Быть наставницей юного колдуна очень почетно, но Швыров был упрям, как сто ослов, и бабе Ванде было с ним нелегко. Ведь ей приходилось почти насильно впихивать магические знания в своего непутевого племянника.
Ванда посмотрела на свою ладонь – она все еще не могла прийти в себя от изумления. Ведь ей самой пришлось бы возиться не один час, а то и не один день, чтобы излечиться. А этот пацаненок вот так просто дунул-плюнул, и нате вам пожалуйста – результат налицо. Какой же Силой надо обладать, чтобы выкинуть подобный кунштюк с такой вот изящной легкостью и простотой? Ай да племянничек! Ай да молодец! И как ловко шифруется: не могу, мол, не умею, не хочу! А сам уже посильнее ее самой будет…
Она, не останавливаясь, на ходу радостно и преданно заглянула своему Мишеньке в глаза и крепко-крепко прижала к себе локтем его руку…
Расставшись с друзьями в вестибюле высотки, профессор спустился по запасной лестнице в подвал. Здание это строилось в самый разгар холодной войны, поэтому огромный стилобат, на котором оно было построено, уходил под землю не на один десяток метров. Кроме кинотеатра и магазинов в нем уместилось множество подсобных помещений и складов, а в нижней его части находилось бомбоубежище, соединенное целой системой ходов с подземными коммуникациями Москвы.
Профессор спустился в бомбоубежище и, распугивая тишину и мышей грохотом лат, прошел по слабоосвещенному подвалу в самый дальний его конец. Здесь он остановился у железной бункерной двери с поворотным засовом, похожим на руль большегрузного автомобиля. Но крутить его даже не пришлось – он повернулся сам!
Дверь со скрипом отворилась, и Серебряков беспрепятственно проник в подземные катакомбы. С ориентацией в пространстве проблем не возникло. Как только он сбивался с пути, на него наваливалась такая свинцовая тяжесть, словно он оказался на планете-гиганте. Меч, особенно зигзагообразные следы электрических разрядов на его клинке, слабо светился в темноте, но этого сияния вполне хватало, чтобы не потеряться в полнейшей темноте. Профессор довольно быстро стал продвигаться по узкому коридору вперед. При этом он так легко находил дорогу в запутанных лабиринтах бесконечных коридоров, что сам себе диву давался, а потом его осенило – это Брюс ведет его в нужном направлении.
Серебряков был страшно разочарован поведением кумира и подавлен из-за того, что все вышло не так, как он себе представлял. С другой стороны, профессор понимал, что сам он является весьма слабеньким магом-самоучкой! Кто он такой по сравнению с великим чернокнижником? Так, мелкая сошка.
Но это ведь не повод поступать с заслуженным ученым так надменно и бесчеловечно! Все-таки без него этот монстр сейчас был бы просто кучкой старых костей в пластиковом ведре, не говоря уже о черной коробке на полке склада…
Тут Серебряков чуть было не подвернул ногу, наступив на некстати возникший на пути кирпич. «Неужели Брюс контролирует мои мысли? – подумал профессор. В подтверждение этой теории с бочкообразного кирпичного свода свалился кусок известки и звонко чиркнул его по шлему.
Ход, по которому шел профессор Серебряков, раздвоился, но ученый уверенно повернул направо. Коридор начал сужаться, в некоторых местах рыцарю приходилось со скрежетом протискиваться в узкие щели, царапая железные бока о кирпич или бетон. Так продолжалось довольно долго, пока впереди не послышался странный шум, и профессор остановился.
Шум звучал настораживающее, он приближался, и Серебрякову стало очень неуютно, несмотря на доспехи и зажатый в руке меч. Серебряков прислушался. Больше всего шум был похож на негромкое шипенье паровоза или большой змеи. Через минуту прямо под ноги профессору выкатился целый полк крыс. Это их лапки дробно стучали по полу, а эхо разносило шум по подземелью.
Крыс профессор не боялся, даже когда-то держал дома ручного крысенка по кличке Мерлин. Серебрякова насторожило другое: что же их так напугало и заставило улепетывать со всех лап?..
Когда старшие Малышкины вернулись домой после ночного эфира, то застали умилительную картину: Алиса была уже на ногах и мыла посуду на кухне. Им и в голову не пришло, что дочка сегодня просто не ложилась в постель. Сняв с лица косметику и завернувшись после душа в белый махровый халат, Корделия прошла в гостиную, рухнула на диван.
– Как я устала, просто каторга какая-то! – обиженным тоном сказала она. – И день сегодня такой серый, тяжелый, как свинец. Давит на психику, сил моих нет.
Малышкин сел рядом с ней в кресло.
– Слушай, у тебя есть неиспользованная неделя отпуска, я возьму за свой счет… Давай рванем с тобой вдвоем куда-нибудь, отдохнем, развеемся, а?
– И оставим Алису одну, да? Она ведь английским у нас занимается, ты забыл? Нельзя прерывать процесс.
– Алиса умная девочка и не станет делать ничего плохого, – убежденно сказал Малышкин.
– Если мы оставим ее одну, я не проведу спокойно ни одной минуты! – заявила Корделия. – Какой же это будет тогда отдых?
– Но в принципе ты согласна? – Малышкин понизил голос.
– Если будет с кем оставить Алису, то да.
– Тогда давай думать…
Свежая после холодного душа, Алиса заглянула в комнату.
– Родители, за мной сейчас зайдет Юля, мы подождем Мишу Швырова и вместе пойдем гулять, ладно?
– Ладно, погуляйте, только не допоздна.
Алиса отправилась на кухню, налила себе чашку кофе, чтобы взбодриться, и встала у окна, чтобы увидеть Юльку. А та все не шла. Неужели струсила? На дорожке перед подъездом показался Швыр. Алиса поставила в раковину недопитую чашку и понеслась к выходу.
– Пока, родители, – крикнула Алиса из прихожей, – удачного дня! – И выбежала на лестничную клетку…
Алиса и Михаил решили подождать Юльку на лавочке во дворе. Несмотря на бессонную ночь, спать обоим не хотелось. Миха был необычайно серьезен, если не сказать мрачен.
– Что еще хорошего случилось? – с беспокойством спросила его Алиса.
– С теткой поругался, – отвечал ей Швыр, – я за нее переживаю и за профессора тоже, понимаешь? Ну оживили они этого Кинг-Конга, и что дальше? Если он так вот просто профессора в латы засунул, чего еще от него ждать? К тому же погода эта мне не нравится. По прогнозу сегодня должен быть солнечный день.
Швыр рассказал Алисе, что тетка хочет заполучить перстень Гиппократа, который сейчас должен быть у Грызлова.
– Понятно, зачем ей нужен перстень, для целительства, – сказала Алиса, – но это ее проблема. К нам-то это какое имеет отношение?
– Ну вот, опять двадцать пять! – возмутился ее непонятливостью Швыр. – Разве Брюс допустит, чтобы его артефакты пошли по рукам? Этот перстень – часть его могущества.
– А какие еще артефакты ты имеешь в виду? Мы же ничего не брали в тайном кабинете.
Швыр, покраснев, признался, что позаимствовал на время черно-красный бочонок из кунсткамеры Брюса. И он идеально подошел к его ударной установке, даже диаметры бочонка и отверстия под него совпали до миллиметра. Прямо знамение какое-то. По версии Швыра, он собирался записать партию барабанов для своего нового альбома, а потом вернуть бочонок на место.
– Ну хорошо, потом разберемся с перстнем, все равно нам надо спасать Грызлова… – примирительным тоном начала Алиса, но договорить не успела: из-за угла дома вышла Юля. Она помахала им рукой.
Алиса со Швыром одновременно встали и пошли ей навстречу…
Баба Ванда разложила магические книги в две стопки. В первой лежали книги заклинаний и заговоров, а во второй – тома, содержащие магические знания. В книге «Артефакты реальные и мнимые», она нашла подробное описание перстня Гиппократа.
Сей перстень, говорилось в статье, способен излечивать болящего от любой, даже смертной хвори. Исцеляющий должен надеть его на указательный палец правой руки и возложить ее на лоб болящего. Сам болящий ни в коем случае не может надевать этот перстень, под страхом всевозможных превращений и никому не ведомых последствий.
– А Грызлов, старый дурень, перстень на палец напялил! – с досадой сказала баба Ванда. – Всезнайка несчастный!
Время воздействия перстня – несколько мгновений. После чего его следует снять и либо отдать заговоренному хранителю, либо завернуть в черную шерстяную ткань и закопать в землю. Предостережение! Не пытайтесь пользоваться перстнем как украшением!
– Вот елы-палы! – с чувством произнесла баба Ванда.
Далее шло описание перстня Саваофа. Книга говорила о нем так: сей предмет всегда был предметом вожделения великих магов, но мало кому удалось им овладеть. Есть свидетельства, что он нанес своим временным хозяевам непоправимый вред и послужил причиной их преступлений, падений и несчастий, а также неисчислимых предательств, убийств и гибели невинных людей.
Первым владельцем перстня был Каин, который убил брата своего Авеля, затем Иуда Искариот, предавший Христа, Нерон, Калигула, Чингисхан, Иван Грозный и Яков Брюс. Он был последним владельцем перстня, и после его смерти артефакт не был найден. Местонахождение перстня Саваофа неизвестно, однако имеются предположения, что он был спрятан в подземельях Сухаревой башни.
Перстень воздействует на людей неодинаково, может превращать владельцев в чудовищ и животных, но дарит великое могущество. Лишь чистый душой человек может владеть им без вреда для себя и окружающих и использовать могущество перстня на благо людей.
– Час от часу не легче, – проворчала баба Ванда, – кто же сейчас настолько чист душой? Разве младенец только…
Она задумалась. Михаил ей перстень добывать не собирается, значит, придется действовать самой. Вопрос – как? Тут память услужливо подбросила ей картинку: птеродактилистый уродец отряхивает кожистые крылья посреди лужи спирта. Оссуарий! Это же настоящий клад для тех, кто понимает.
Во-первых, он доверенное лицо Брюса, раз тот ему охрану перстня поручил. Во-вторых, все знает и о перстне, и о его хозяине. С Брюсом наверняка можно договориться. Значит, нужно достать Оссуария, а через него и перстень Гиппопо. Довольная собственной сообразительностью, Ванда рассмеялась. И принялась действовать.
Она установила на резной черной подставке хрустальный шар, наполненный перламутрово-розовым дымом.
– Как подступиться-то к тебе, ахтунг ты этакий? – покряхтела баба Ванда. – Ладно, время терпит, привлеку Вуду…
Баба Ванда открыла сундук, достала кусок легкой газовой материи и большую упаковку свечей. Отсчитала сорок штук и связала их вместе веревкой, на которой удавился человек. Потом начертила мелом круг на полу и встала на колени в самом его центре. Внутри круга баба Ванда рассыпала медные монетки, зажгла связку свечек и принялась чертить в воздухе сложные фигуры этим пылающим факелом. С фитилей с треском сыпались во все стороны искры, и горячие брызги расплавленного воска падали бабе Ванде на руки, но она не обращала на это ни малейшего внимания.
– Иам, латхат, иушес, гаили, мумхан, ваасес! Тут ам! Рааис, Кулла, Абакам, Абаркалам! – Свечи вспыхнули ярким багровым светом. – Кастанами абу Кастанами! Такаса фами абу Кастанами!
Свечи, зашипев как змеи и резко изогнувшись в противоположные стороны, потухли. Баба Ванда отшвырнула погасшую связку в угол, легко поднялась с колен и села за стол напротив хрустального шара. Совершив обряд на достижение успеха в любом деле, она могла твердо рассчитывать, что задуманное свершится в точности так, как ей бы хотелось.
Из легкой газовой ткани она свернула что-то вроде воронки и со словами «корпус нон гравитас» заставила ее повиснуть в воздухе. Затем наклонилась к хрустальному шару и сосредоточилась. Дым внутри шара пришел в движение, завихрился по краям и стал темнеть, вскоре в центре образовалось окошечко, в которое было все отлично видно. Окошко расширилось, и баба Ванда увидела Оссуария, который сидел посреди кирпичного коридора на небольшом камешке. За ним был виден гигантский черный собачий нос, такой большой, что в одной его ноздре могло уместиться трое Оссуариев.
Баба Ванда с усмешкой протянула к стеклянной сфере обе руки, мысленно взялась за изображение и начала вытягивать его на себя. Шар показал, словно камера наездом, приближающиеся и увеличивающиеся в размере удивленные глаза Оссуария. Спустя секунду он выпал из матерчатой воронки прямо на стол бабы Ванды.
Ворожея подставила уродцу руку, а когда тот подпрыгнул и уселся на ней, отнесла его к ударной установке. Там она пересадила гомункулуса на перекладинку между барабанами и велела ему сидеть тихо, пока она найдет время с ним серьезно поговорить. Оссуарий послушно кивнул и уселся поудобней, взмахнув кожистыми, как у летучей мыши, крылышками…
Перед тем как вернуться к столу, Ванда постучала несколько раз ладонью по бочонку из кабинета Брюса. Новый барабан отозвался долгим таинственным гулом…
Подходя к своему дому, Ниночка Водорябова увидела перед дверью подъезда крохотного серого котенка. Обойти малыша было невозможно, он сидел прямо перед створкой.
– Ты чей? – спросила у него Ниночка. – Потерялся?
– Мяу! – подтвердил ее версию котенок.
– Нет, не могу тебя взять собой, я целый день на работе…
– Мяу?
Котенок был тощий и страшненький, и Нина подумала, что, пожалуй, его никто не подберет и ему придется погибнуть. Поколебавшись, она наклонилась и протянула к сироте руку. Котенок немедленно взобрался ей на ладонь.
– Да ты, кажется, умничка?
Нина отнесла заморыша домой и выпустила в коридоре. Котенок сразу пошел на кухню и сел возле холодильника, умильно поглядывая на хозяйку.
– Ах ты умница! – восхитилась Нина. – Ну давай я покормлю тебя.
Пока котенок, урча, расправлялся с половинкой нарезанной мелкими кусочками сосиски, Ниночка переоделась и поставила чайник. Зазвонил телефон, и она неохотно поплелась в прихожую.
– Алло?
– Нина Водорябова? – спросил незнакомый голос.
– Да, это я… – немного растерянно ответила Ниночка.
– Здравствуйте. Вас беспокоит Ролан, режиссер программы «Метеоскоп». Помните меня?
– Помню, вы меня подвозили на автобусе. – У Ниночки перехватило дыхание от волнения: еще бы, звонит сам великий Ролан Качков. Интересно, что ему нужно?
– Мне вас порекомендовала Корделия Петровна как способного сотрудника, поэтому мы хотим предложить вам перейти в нашу студию и вести передачу «Метеоскоп». – Качков помолчал, давая собеседнице время переварить услышанное. – Я вас не тороплю, можете не отвечать сейчас, подумайте. Зарплата достойная, есть возможность карьерного роста.
– Я согласна! – поспешно крикнула Водорябова, изо всех сил стараясь совладать с собой и дрожащим от радости голосом.
– Сможете подъехать сегодня к семи, нет, лучше к половине седьмого?
– Да, конечно, я совершенно свободна, – вырвалось у Ниночки помимо ее воли.
– Тогда до встречи, – сказал Качков и нажал на кнопку отбоя.
Водорябова уставилась на телефонную трубку, из которой неслись короткие гудки. Нет, вроде бы ей это не приснилось! Ниночка издала радостный вопль, от которого даже певец Витас умер бы от зависти, и подпрыгнула на месте по меньшей мере на полметра.
Не зная, что ей делать в первую очередь, одеваться или накладывать макияж, Ниночка оглянулась. На полу сидел котенок и доверчиво смотрел на нее своими желтыми глазками.
– Да ты, кажется, принес мне счастье, малыш? – спросила Ниночка.
Котенок утвердительно мяукнул.
Юля уже пятнадцать минут подряд, не меньше, пыталась отговорить Алису и Швырова от похода в подземелье. Они шли переулками в знакомый сретенский дворик к люку коллектора. Алиса стояла на своем – они должны спасти несчастного Грызлова, и все тут! Швыр угрюмо молчал, но про себя решил ни в коем случае не оставлять Алису в этом опасном предприятии.
– Юлька, да ты просто трусишь! – догадалась Алиса.
– Да, трушу, – честно призналась Юля, – и мне совсем не стыдно. Почему мне должно нравиться подземелье? Я что, летучая мышь какая-нибудь?
– Ладно, – снисходительно улыбаясь, проворчал Швыр, – не хочешь с нами идти, тогда оставайся и жди нас наверху.
«Остаться, а Швыра отпустить с Алисой? – подумала Юля: этого она вынести не могла. – Ну уж нет, фигушки вам!»
– Ладно, я с вами, – заявила она, – только потом не говорите, что я вас не предупреждала!
– Ну вот и хорошо, – примирительно сказала Алиса.
Препираясь, они не заметили, как оказались в чистом уютном дворике. Швыр огляделся по сторонам – никого, ни единого прохожего. Быстро открыв люк, он пропустил вперед Алису, следом Юлю, она, тяжело вздохнув, сползла вниз, как в холодную воду. А затем спустился сам, задвинув над головой тяжелую крышку, и включил фонарь.
– Вперед, мэмз! – Он согнулся в комическом поклоне. – Только после вас!
Фонарь был яркий и хорошо освещал выложенный кирпичом коридор.
– И как это профессор умудряется определять возраст кладки? На мой взгляд, стены здесь везде совершенно одинаковые, – сказала Юля.
– Специалист! – уважительно заметил Швыров.
– А ты умеешь пользоваться магией? – не унималась Юля. – Ну хоть самое простенькое? А, Миха?
– Не очень, – коротко ответил тот, – давайте сосредоточимся на дороге…
Некоторое время все шли молча, стараясь не споткнуться.
– Как мы найдем Грызлова? – спросила Алиса.
– Я думаю, он не успел далеко убежать от тайного кабинета, – сказал Швыров, – будем прочесывать ходы.
– Ужас! – схватилась за голову Юля. – Я надеюсь, ты не скажешь потом что-нибудь типа «нам надо разделиться»? Предупреждаю, я ни на минуту не останусь одна в этих коридорах!
– Мы почти на месте, – сказал Швыров.
Коридор резко вильнул вправо, и вдруг навстречу им метнулось что-то большое и черное. Юля завизжала, Алиса крепко схватила ее за руку. Перед ними стояла странная фигура, высокая, похожая на повешенный на плечики длинный-предлинный плащ. Существо резко переместилось вперед и застыло в каких-нибудь пяти шагах от них. Послышался шепот. Тихий, едва слышный, успокаивающий, не страшный:
– Очерчу я круг, позову тебя, ты, враг мой, встань в круг со мной. Живому одинокому свадьба, а одинокому мертвому поминки. Войдите в круг, поминки справить. Был враг, а теперь друг, будьте не в гостях, а дома…
Существо развело в стороны длинные руки и загородило собой все пространство. Юля сделала шажок вперед.
– Не шевелитесь! – изо всех сил крикнул Швыр. – Только не шевелитесь! Стойте на месте! Глаза закройте, быстро, я сказал!
Девочки зажмурились и застыли на месте. По коже у них прошла волна холодного ветра, уши на несколько секунд заложило, и они оглохли, во рту пересохло, сердце колотилось, как после быстрого бега. Внезапно все прекратилось.
– Можно открыть глаза, – сказал Швыр.
У девочек зуб на зуб не попадал от пережитого ужаса. Юля совсем не могла говорить, а Алиса тихонько спросила:
– Что это такое было, Миха?
Швыров объяснил, что под землей бродят разные неупокоенные духи-мортпауперы, страшные существа, но это не привидения, не упыри, а души самоубийц, нераскаявшихся преступников, умерших от несчастного случая, тех, кто погиб от своей глупой самонадеянности – слишком далеко заплыл, рисуясь перед зрителями, сел пьяным за руль, переоценил свои возможности, да мало ли еще что.
Многие из таких погибших остались не похоронены, не отпеты, а некоторые и забыты своими родными и близкими. Вот и бродят они в темноте, надеясь встретить живых людей, заставить их последовать за собой, чтобы не было так одиноко и бесприютно скитаться в этих подземных переходах, где они тоже никому не нужны.
– Вы, главное, слушайтесь меня, очень прошу! – взволнованно сказал он. – На все вопросы буду отвечать потом. А теперь двигаем дальше.
Ноги у всех троих были ватными, и шли они теперь очень медленно, прислушиваясь к окружавшей их темноте. Но Алиса с удивлением отметила про себя, что относится к происходящему как к чему-то совершенно обыденному, а не из ряда вон выходящему…
Сидя в своей темнице, Грызлов время от времени принимался жалобно выть. Он понимал, что это и бесполезно, и не очень красиво, но ничего не мог с собой поделать. Лишившись Оссуария, который поддерживал его своей болтовней, домовой окончательно пал духом. Век домовых долог, и мог он просидеть в каменном мешке еще лет сто – сто двадцать, а это ему совершенно не улыбалось. Тем более что он любил свою работу и выполнял ее хорошо, и не его, Грызлова вина, что остался он без дома и без подопечных.
Он с тоской вспоминал румяные ватрушки, которые часто пекла хозяйка дома, уют и чистоту тщательно прибранных комнат. Даже мусорное ведро всегда было вымыто и застелено специальным пакетом. Лет сто назад никому бы и в голову не пришло не взять с собой своего домового на новое место жительства! Грызлов окончательно расстроился.
Домовой пробовал петь песни один, но без Оссуария получалось плохо, грустно и все на один мотив «Ты гори, гори, моя лучина». Не надеясь, что кто-нибудь услышит его, Грызлов вывел особо пронзительную руладу. И тут он услышал доносившиеся издали молодые голоса и шум приближающихся шагов. А вскоре и свет фонаря показался в конце темного коридора.
– Разлай Макдональдович, – кричала Алиса, – мы идем!
Вскоре спасатели остановились возле гигантской морды домового. Швыров направил на него луч фонаря и с трудом удержался от смеха. Собачка Баскервилей отдыхает.
Алиса и Юля были ошеломлены видом гигантских бровей и усов Грызлова. Они нависли над спасателями как лохматые ветви елей. Алиса положила руку на его мокрый и теплый нос, и Грызлов чихнул так, что всех троих буквально смело с ног.
– Снимите с меня эту проклятую штукенцию! – заголосил домовой, протягивая к ним распухшую лапу с перстнем.
Алиса встала, схватила Грызлова за баки, и нежно поцеловала в гигантскую лохматую морду.
– Сейчас, сейчас мы тебя вызволим, – заверила она его, – потерпи еще немножко.
Юля недолго думая схватила домового за лапу и стала стягивать с него перстень. Однако он как будто слился в единое целое с распухшим гигантским пальцем Грызлова и, несмотря на все старания девочки, не сдвинулся ни на миллиметр.
– Ой, мне больно! – завыл домовой. – Ты мне палец оторвешь!
Припомнив, как они с Алисой открывали магический занавес на Сухаревской площади, Юля отчаянно захотела взять перстень, и он послушно соскользнул с пальца Грызлова на ее ладонь.
– Ура! – завопил домовой.
Швыров направил на перстень луч фонаря. Все трое склонились над ним, забыв на минуту о Грызлове. Перстень как перстень, даже не очень красивый, с тусклым, грубо обработанным серым камнем, похожим на обычный гранит.
– Что будем с ним делать? – спросила Юля.
Алиса со Швыром переглянулись, и рэпер отрицательно покачал головой: нет, мол, я его не возьму. Алиса тоже не проявила желания иметь с ним дело.
– Ладно, пусть колечко пока побудет у меня, – решительно заявила Юля.
Перстень удивительным образом сузился и, когда Юля надела его на палец правой руки, оказался ей впору.
– Может быть, не стоит надевать его на руку? – засомневалась Алиса. – Положи его лучше в карман, вон что с Грызловым случилось…
– Да ничего не будет, – легкомысленно заявила Юля, – я ведь ничем не болею.
Грызлов оставался таким же огромным еще несколько минут, потом почувствовал, что может немного повернуться. Раздался негромкий хлопок, и у ног Алисы оказалась небольшая черная собачка.
– Ручки мои, – радовался домовой, – ножки мои!
Грызлов запрыгал вокруг спасателей, разминая затекшие лапы.
– Спасибо, други мои любезные! – с чувством произнес он. – Я этого никогда не забуду…