Книга: Пиноктико
Назад: 6. И были тогда еще четыре времени года
Дальше: 8. Und ich fasse den plastischen Tag [63]

7. Последняя тайна воды

Мы сидели с Дженни в кафе возле Фрауэнкирхе, было не так уж и холодно, к тому же выставили лампы-подогреватели, и официанты выдали всем желающим шерстяные красные одеяла… В общем, нам так хотелось и мы так сидели — снаружи, что-то пили, о чём-то говорили, Дженни собиралась уезжать тем же вечером в свой Альгой…

Как вдруг откуда ни возьмись… Возле нас возник Уртюп со своей торбой, с белой собакой, то есть однозначно тот же самый Уртюп, который возникал на Изаре, когда я сидел там со Штефи, и…

— Можно у вас сигаретку? — спросил он, низко кланяясь…

Или, точнее, просто низко наклоняясь — над нашим столиком, поворачивая голову… Я ещё подумал, что у него какой-то акцент и странный череп… Может быть, он из Гренландии… Может быть, я так подумал, потому что мне накануне снились льды…

И уже рука его потянулась к Дженни…

Я чуть было не схватил его тогда — за руку…

Дженни курила, но сигареты её лежали не на столе, а в сумочке…

— Не курю! — сказал я, надеясь, что после этих слов Уртюп исчезнет, но он не исчез, он стоял, наклонившись, повернув голову и смотрел Дженни в глаза, это было ужасно…

Пока она не сказала:

— Да, конечно, — полезла в сумочку, достала пачку, выщелкнула оттуда сигарету, протянула Уртюпу…

Он взял, но не зажёг, а поднял вверх, как поднимают указательный палец, улыбнулся своей деревянной улыбкой и пошёл… По дороге обернулся и посмотрел на меня торжествующе… Или?

Ладно, это уже мне могло привидеться, я не ручаюсь, что он так именно на меня посмотрел, написал сейчас это для красного словца, забегая вперёд, чтобы потом получилось, что я что-то такое предвидел… Нет, на самом деле он просто взял у Дженни сигарету и ушёл, не оглядываясь, при этом то, как он потянул за собой собаку за какой-то канат, напомнило мне, как отшвартовывают корабль или катер…

Мне показалось, что я видел Уртюпа где-то на Аммерзее или на Штанбергерзее, он работал матросом…

Во всяком случае, он как-то был связан с водой и с верёвкой, хотя опять же, я не уверен, что сейчас не наговариваю на него, рисуя ту уличную сценку слишком предвзято, зная, что будет потом…

Просто он шёл, волоча за собой белую собаку… А потом уже она волочила его, как будто он запряг в свою узду безумное облако… Почему нет, здесь, в предгорье, облака часто ползут прямо по земле, принимая любую форму, в том числе белой собаки…

Странно было вот что… Вроде бы я давно уже экстраполировал Уртюпа, то есть просто назвал так определённый тип жителей города…

Размазал его таким образом по пространству мастихином…

Но это не помогло — когда он возник перед нашим столиком, у меня не было ни малейшего сомнения в том, что только это и есть — уртюп…

Он, слава богу, почти сразу ушёл, вместе со своей собакой и с сигаретой Дженни…

Я задрал голову вверх… Солнца там не было или оно было размазано по пространству… Серый мюнхенский цвет был в тот день очень светлым… И на этом сером солнце были красные пятна — спирали обогревателей, одеяла, под которыми мы лежали с Дженни, как в коляске…

Я увидел, как Ахим пролетает над нами… Смеётся и, приставив к носу большой палец, шевелит четырьмя остальными…

Я подумал, что этим жестом он намекает на моё прозвище… Когда я был младенцем, его друг звал меня «Пино…»

Почувствовав на своём лице руку Дженни, я открыл глаза и попытался объяснить ей то, что сам не мог понять… То есть систему связей, возникающую порой в моей голове… Канаты-колёсики, тюки-уртюпы…

— А тебе не кажется, что твой отец просто отказался от тебя? — прервала меня Дженни.

Я не ожидал от неё такое услышать… Я понял, что не могу адекватно реагировать на её слова, наверное, ещё не совсем очнулся от дневной грёзы… В которой Ахим, пролетая мимо, показал мне нос…

— Дженни, ты чего? — сказал я. — Я же тебе всё рассказывал…

— Вот именно потому что ты мне всё рассказывал, именно поэтому я и говорю… На основании того, что ты мне рассказывал…

Я тряхнул головой и попросил официантку, как раз оказавшуюся возле нашего столика, принести мне двойной эспрессо…

— А Уртюп? — сказал я. — Если ты такая умная, что ты скажешь об Уртюпе?

— Об Уртюпе мне нечего сказать, — ответила Дженни, — потому что никакого Уртюпа нет.

— Как это? — опешил я. — Как это нет? А кто же только что стрелял у тебя сигарету?

— Просто прохожий пеннер…

— Но я же тебе говорил, он нападал на меня на вокзале, он толкал меня у Изара, он отталкивал мою руку в трамвае… И он пытался вытолкнуть Ахима из моей головы! Прямо в пропасть! Дженни, ты что, мне не веришь?

— Это всё были разные пеннеры…

— Почему ты так думаешь?

— Я уверена. Ты только что упоминал «Соглядатая». А я тебе скажу: твоя игра «в уртюпа» больше похожа на отчаяние…

Я сначала именно так это услышал, без кавычек, пока Дженни не переспросила:

— Ты читал этот роман?

— Да, конечно, ты же знаешь, как я отношусь к Набокову… Мой любимый наркотик. Но этот роман я читал очень давно и плохо помню. Я даже лучше помню экранизацию Фасбиндера… Так что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что ты находишься ближе к «Отчаянию», чем к «Соглядатаю»… Потому что в «Соглядатае» два человека оказались одним, а в «Отчаянии» — наоборот…

— Подожди-подожди, ты что-то путаешь, Дженни… Там и было всё время два человека, изначально, в «Отчаянии»…

— Ну да, но он думал, что это его двойник, а оказалось, что это ему только привиделось, вспомни… А двойники — это же не совсем разные люди… Так что тебе нужно перечитать «Отчаяние»… И ни в коем случае не перечитывать «Соглядатая».

— Да не хочу я вообще ничего перечитывать!..

— Или так, так даже лучше….

— Но, как ты думаешь, уртюпы действительно похожи друг на друга или только для меня они на одно лицо?

— Знаешь, если честно, когда он возник у нашего столика, мне показалось, что я его где-то видела…

— Вот, наконец-то!

— Может быть, я и в самом деле его видела, почему нет? Или я узнала его по твоим описаниям? Но, возможно, ты прав, в нём есть что-то типическое…

— Ну вот, — удовлетворённо кивнул я и глотнул эспрессо, — а то всё показалось, всё померещилось… Мне вот только что отец родной показался — из-за туч, и состроил гримасу… Вот такую…

Я приставил большой палец к носу, покрутил в воздухе четырьмя остальными… Дженни потянулась ко мне своей лапкой…

— Не буду я ничего перечитывать, — проворчал я, — может быть, посмотрим лучше Фасбиндера, раз ты не видела… Фильм, кстати, называется «Отчаяние, или Путешествие в Свет»…

— О’кей, — сказала Дженни, — давай так и сделаем… Но книга ведь лучше…

— Дженни, с каких это пор ты говоришь пошлости? Фасбиндер сделал совершенно другое…

— Но книга всё равно лучше…

— Ты же не видела фильм!

— Я уверена… Ладно, хватит… Кстати, а ты видел фильм, документальный фильм о Набокове? Нет? Замечательный… Например… Оказавшись в Германии, Владимир Владимирович пробовал зарабатывать деньги любыми путями, говорит голос диктора, после чего следуют кадры с боксёрами на ринге, смешными такими, тук-тук, старая хроника… Диктор поясняет, что он зарабатывал, давая уроки.

— Чего?

— Да практически всего. Шахматы, языки, математика, бокс… Бокс выбрали как самое неожиданное, шахматы были бы банальностью, а про бокс я, скажем, не знала… Ещё, кажется, футбол…

— Да, в футбол он играл…

— Но не только этим, не только учителем или тренером…

— А что ещё он делал?

— Он пытался торговать…

— Вот в это я уже слабо верю. Вспоминая едкую страницу из «Дара», посвящённую торговцам…

— И тем не менее…

— И что же он продавал?

— Свою тень!

— Кому он её продал?

— Немецкому кинематографу!

— Да ты что?

— Да! Кому-то из тогдашних экспрессионистов!

— Дженни, ты шутишь…

— Какие шутки, там показывали кадры из этого фильма! Набоков играет там вампира, но видна только его тень — вампира, который спускается по лестнице, с такими длиннющими пальцами-когтями, ссутулившись, очень смешно, на самом деле… И это его единственная роль в кинематографе! Тень — он продал свою тень дьяволу, Йенс…

— Ну, в то время немецкий кинематограф уж точно не был дьяволом…

— Я имею в виду, что он это сделал, как Петер Шлемиль — из повести Шамиссо… И потом точно так же менял страны, коллекционировал… Только не растения, а бабочек.

— Какая разница… Всё равно засушенных…

— Ну да… A propos, твой сушёный Уртюп… Мне теперь кажется, что это он стоял за воротами — у Морица…

— Дженни, о чём ты?

— Вспомни, мы были у Морица в саду, праздновали его день рожденья. Мы выпили немеренное количество бутылок из его погребка, старик играл на губной гармошке, Флориан, Кристиан, да и другие наши други… Пытались плясать; Маркус, помню, упал в траву и покатился… В общем, было очень весело. День рожденья Морица, вспомнил?

— Ну это я вспомнил, конечно, все вечера у Морица незабвенны, к тому же старик в тот раз так зажарил уток, что, если бы я и захотел, не смог бы забыть… Но чтобы кто-то стоял за воротами — про это я ничего не помню.

— Наверное, ты был в доме в тот момент. Точно, Габи же увлекла всех вас в дом — играть в эту самую… «Древнюю баварскую игру», хи-хи… Ну теперь вспомнил?

— Габи была пьяна, и потом, никакая это не баварская игра, ты же знаешь, что Габи из Саксонии, и у неё немного странные представления об обычаях баваров…

— Например?

— Ну я не знаю… Скажем, она уверена, что баварские женщины до сих пор катают кнёдели у себя под мышками… Как кубинские женщины бёдрами — сигары…

— Но тем не менее, Габи позвала за собой мужчин — а там и была в тот день почти мужская компания — в дом, и вы там играли в эту игру…

— Дженни, неужели ты в это веришь?

— Конечно! Вы теребили свои… окончания!

— Ты что, была там? Если мы что-то и теребили, то, скорее всего, приставки и суффиксы…

— Нет, нет, Endungen, die Endungen… Глядя на голенькую Габи, я не знаю, правда, на что там можно было смотреть… Но тем не менее! И выиграл тот, кто первый кончил…

— Ах вот зачем тебе понадобился этот эвфемизм…

— Ну да, чтобы не путать с тем, кто как раз в тот момент gekommen ist… А то бы получилось, что он у вас у всех и выиграл! Йенс, ты, кстати, мне так и не признался — кто на самом деле был победитель? Уж не ты ли?

— Дженни, я сто раз тебе говорил, что ни во что мы такое не играли.

— Ты был пьян и не помнишь!

— Я всё всегда помню!

— Ну да, ну да…

— Кто был пьян, так это Габи — в стельку… Ну, и она там принялась рассказывать, как она в эту игру — не помню, как она её назвала — слово вылетело из головы — играла с мальчиками, в пубертате, а мы катались по доскам от смеха… Габи умеет рассказывать такие истории, в деталях — особенно когда выпьет…

— Ладно, так или иначе… Уртюп мог постучать в ворота, как раз когда все мальчики были в доме — кроме Морица… Кстати, тогда вы сказали, что рассматривали в мастерской новые изваяния — и были в шоке от их силы… Теперь же ты говоришь, что вы катались по полу от смеха… Ладно, я не ревную тебя к Габи, правда. Тем более при таком раскладе… — Дженни хихикнула. — Я вот что хотела сказать: Мориц открыл ворота и, увидев стоявшего там… Назовём непрошенного гостя на самом деле Уртюпом, просто потому что очень даже может быть… что это он и был… Так вот, Мориц, увидев его, остолбенел, как будто перед ним стоял призрак… И какое-то время молча смотрел за ворота… Так что оставленные вами в саду две женщины просто не могли не подойти — из любопытства — и стать рядом с Морицем… Да, знаешь, по-моему, это он и был — там, за воротами, тот самый бомж, который только что стрелял у меня сигарету…

Дженни замолчала, а я сказал:

— Дженни, я не хочу… Как бы это сказать… диссоциации Уртюпа… Не надо путать, я хочу сказать… Это был вовсе даже не Уртюп, а столетний Йорг Волькенкраут, скульптор, друг Морица…

— Ты же сказал, что не видел сцену у ворот — был в доме…

— Во-первых, это ты сказала, что я был в доме… Во-вторых, я и не говорю, что я что-то видел, просто Йорг пришёл гораздо позже, вспомни… Так что за воротами это он и был, я уверен… Йорг очень странно выглядит, вспомни, он тогда произвёл на тебя сильное впечатление…

— Ну не надо преувеличивать…

— В том смысле, что он взял тебя за локоть и стал так быстро бормотать, что-то шамкать, нечленораздельное, как старая ведьма или ведун… Старику девяносто пять, как-никак… Ты убежала от него, схватила меня за руку, прижалась… А Мориц поднял бокал и вдруг совершенно членораздельно… произнёс тост…

— Я помню, помню… Он предложил выпить за то, чтобы на свете не было США.

— Ну да. «Я, — сказал он, — до этого не доживу… Но вы доживёте обязательно, иначе и быть не может… Вы застанете мир, в котором не будет Америки…. Это будет новый, прекрасный мир…» — и дрожащей костлявой своей рукой поднял бокал с красным вином… Тут ещё необходимо вспомнить два момента. Во-первых, день рожденья у Морица 8 мая.

— Это я помню.

— И во-вторых, Йорг Волькенкраут, помимо своих художеств, известен тем, что в 1945 году он подбил первый американский танк на подступах к Мюнхену… Янки потом посадили его на два года в кутузку…

— А теперь можно, я скажу? — подняла руку Дженни. — Можно, да? Так вот, запомни, Йенс, за воротами стоял никакой не краут… И даже не Волькенкраут — я прекрасно помню момент, когда Йорг пришёл… Хочешь, докажу?

— Докажи.

— Пожалуйста: Йорг подарил Морицу небольшую скульптуру… Как бы в форме рыбьего скелета — которую Мориц сразу подхватил и унёс в дом… Потому что не хотел, чтобы все видели, что его друг делает такие слабые вещи, хотя бы и в сто без пяти лет…

Я повернул голову направо и посмотрел на плотную стеночку чёрных волос, из которых торчал белый кончик носа… Я дотронулся до него пальцем — до этого кончика… Дженни фыркнула и сказала:

— А сейчас ты будешь смеяться. Потому что я вспомнила, что Мориц сказал про Уртюпа. Ты сейчас упадёшь с кресла… И будешь кататься… Только не забудь, пожалуйста, что ты не один — я не хочу падать меж двух разъехавшихся кресел…

— Дженни, короче!

— Когда Уртюп ушёл — а он ушёл сразу после немой сцены, длившейся не больше минуты… «Кто это был?» — спросила подруга Морица… Я забыла, как её зовут…

— У него не одна подруга.

— О, вот бери с него пример!

— Но в тот вечер была Сибилла.

— Да, Сибилла, она спросила: кто это был? Я думаю, это был риторический вопрос… А может, и нет, почём я знаю, если ты говоришь, что у него много подруг…

— Дженни, что сказал Мориц?

— Мориц сказал: «Это же был король Мюнхена».

— Ну да? — я не рассмеялся, но на самом деле немного удивился…

— Я думала, что он просто шутит, но Мориц тогда начал нам рассказывать, что в Мюнхене есть «тайный король»… Ну как в Аугсбурге.

— Что в Аугсбурге он есть, я знаю, — сказал я, — даже сам видел, притом что я не так часто бываю в Аугсбурге…

— Ты что, встречался с королём Аугсбурга? Расскажи, пожалуйста.

— Нет, сначала ты до расскажи. Про Мюнхенского.

— Так а больше нечего рассказывать. Мориц сказал, что такой же король теперь есть в Мюнхене…

— Как?

— Как в Аугсбурге! Ну он ещё немного постращал нас, как в детстве… Что это такой подземный король, который непонятно откуда и почему возникает — и тут же исчезает… Иногда забирая с собой непослушных маленьких детей… Которых он делает своими пажами… Ну шутил так старик, ущипнул меня при этом за бочок…

— Вот сволочь! Это только я имею право…

— Но Аугсбургский король ведь точно реален, ты даже его видел. Расскажи.

— Я приехал в Аугсбург — в сознательном возрасте, по-моему, вообще впервые. Бывший соученик, переехавший туда из-за учёбы — он поступил в тамошнюю школу дизайна, ты знаешь, она славится, как ни странно, даже за пределами Швабии… От вокзала я пошёл по прямой, как он сказал — Марк предложил всем собраться у ратуши. Шёл снег, я приехал несколько раньше и какое-то время прогуливался по небольшой круглой площади, заставленной заколоченными ларьками. Кажется, до Вайнахтен было ещё далеко, это был только первый Адвент… И вот в один из своих обходов — по кругу — площади я увидел на пороге ратуши человека в длинном рыжем свитере… У него был вид… Скорее физика, чем битника… Круглые очки, окладистая борода, опять же, свитер с высоким горлом…

— Почему же не битника?

— Ну, свитер был скорее физический — так мне показалось… Ах да, на этом свитере, на груди, было вышито большими золотыми буквами, вязью: «В Аугсбурге живут самые умные люди на Земле». Вот поэтому я, наверное, и подумал, что это какой-то mad scientist…

— Аугсбург догнал Ульм — там появился свой Эйнштейн…

— Ну что-то такое… Он был бос… Или нет, он был в босоножках, вот… Но — на босу ногу, и даже не в босоножках, а в таких шлёпанцах, при этом шёл снег, и на ступенях, где он стоял, лежали сугробы… И у меня шевельнулась мысль к нему подойти, что-то спросить… Но я прошёл мимо… А тут как раз подтянулись другие гости, а потом и Марк… Он и рассказал нам, кто это там стоит — босиком на пороге ратуши… Я не помню, как его зовут, этого их короля…

— Я тоже забыла.

— Он окончил университет, может быть, даже не один, но не физический факультет, а химический или ботанический, я не помню… И филологический — в придачу… Живёт где-то в Фуггерай вдвоём с матерью… Но каждый день обходит пешком своё королевство, разговаривает с подданными, одно время — говорил мне Марк — король вообще казался омнипрезентным… Но потом его стало как-то меньше… Вот всё, что касается Аугсбурга… Но что, ты думаешь, за воротами Морица на самом деле стоял Уртюп?

— Почему бы и нет? Впрочем, я не уверена. Давай вообще закроем эту тему, — сказала Дженни, выпростала руки из-под одеяла, стала собирать волосы… Потом снова распустила их, мне показалось, что начинается дождь, я тоже высунул руку из-под одеяла, подставил ладонь… На неё ничего не упало, но официантка, проходившая мимо, спросила меня глазами, что я хочу… И я попросил её принести Leitungswasser…

Официантка принесла мне стакан воды… Я подумал, что Мюнхен — всё-таки странный город… Где ещё рекламируют водопроводную воду? «Лучшая в мире вода для лучшего в мире города!» — эта реклама висит сейчас повсюду…

Эта самовлюблённость… Мы привыкли над ней смеяться, но в этом есть всё же что-то трогательное, думал я; когда так лежишь в центре этого города, завёрнутый в одеяло, кажется, что это он тебя и кутает в свои складки…

В голове у меня то есть были те самые мысли, за которые Набоков не любил нас, и когда в английском тексте ему надо было объяснить, что такое «пошлость», он вспоминал вот именно немца, плававшего в обнимку с лебедями…

Впрочем, это была цитата из какого-то другого русского классика… И что плохого, что он объяснил нам значение этого слова? Это мешает впадать в идиотию…

Хотя почему бы и не впасть… Возвращаясь туда, где мы полулежим с Дженни под одним одеялом, возле Фрауэнкирхе… Не хватало только моря, плещущего у наших ног… Чтобы всё это вдруг оказалось набережной — так мне захотелось… И я предложил Дженни пойти прямо сейчас в открытый бассейн, скажем, в Данте-бад, хотя это было смешно, конечно, удовлетворять своё морское вожделение в каком-то бассейне… Но море — невидимое — было только как первый толчок, оно плеснуло невидимой же волной в мою пятку, завёрнутую в красную шерстяную ткань, и мне захотелось плавать, я выпростал руки из-под одеяла и сделал ими несколько взмахов — как будто поплыл на спине…

И стал приставать к Дженни, чтобы она рассказала мне наконец причину своей водобоязни…

Это ведь был уже не первый раз, когда она категорически отказывалась идти в бассейн…

А мне хотелось оказаться с Дженни в ночном водовороте, скользить, взявшись за руки, в подсвеченном снизу лабиринте, в тёплой купоросной воде…

Это была, конечно, тинейджерская эротика… Страсти тепличных овощей…

Но я испытывал определённую ностальгию по ней… Может быть, ещё и по Штефи, которая всё это очень любила… Но в этом я себе не признавался, я говорил себе, что мне не хватает не Штефи, а вот именно водяной воронки ночного Данте-бада…

В которой точно так же можно было бы скользить вместе с Дженни… А потом прижимать её к бортику, лежать вместе с ней в проснувшемся джакузи, целовать, как в первый раз, и ласкать под водой…

— Просто, — сказала Дженни, — я утонула в детстве.

— Как это было? — спросил я. — Хотя, если не хочешь, не рассказывай… Если это детская травма…

— Нет, — сказала Дженни, — ну почему же… Травма-то она травма, но тебе я расскажу…

 

В течение двух недель Дженни — как я думал — была у родителей в Альгое, а я листал альбомы Ахима в пустой квартире, смотрел видео группы «Аксолотль», которую он когда-то сколачивал с друзьями, буквально — был ударником…

Их безыскусное музицирование ввергало меня в волнение, я напивался до чёртиков, чтобы потом накуриться… до космического вакуума, и только потом, проспав сутки-трое, снова лениво цеплять за подол проходившую мимо Жизнь…

В одно из таких медленных возвращений мне вдруг пришло в голову, что Дженни как-то долго отсутствует… Её мобильный не отвечал… И у меня шевельнулось подозрение, что Дженни вернулась, сидит над «Контрабасом» в своей клеточке и не спешит мне звонить… Может, потому, что не одна сидит… А так как сидеть там негде, разве что на полу, то, скорее всего, тогда уже и не сидит, а лежит…

На мои звонки никто не отвечал, за дверью было тихо, я спустился по скрипучей деревянной лестнице в проходной двор, зашёл в «Контрабас»…

Зигги не ожидал меня увидеть, он сделал такое лицо, как будто я вернулся из кругосветного путешествия… При этом Зигги должен мне 1700 евро, уже два или три года, и в прошлый раз, когда я его видел всё в том же «Контрабасе», я сказал ему, что пришло время, когда эти деньги мне становятся нужны… Он обещал непременно отдать через неделю, с тех пор он мне не звонил, и теперь, случайно встретив его, было бы наивно полагать… Поэтому я даже ничего у него и не спрашивал, меня больше в тот момент заботило затянувшееся отсутствие Дженни…

Зигги был пьян, причём сначала я подумал, что он притворяется — special for me, но когда он подошёл к моему столу, я понял, что он в самом деле пьян — в стельку… Но special for me у него тоже кое-что было заготовлено…

Он со значительным видом, хоть и шатаясь, достал из-за пазухи чёрный кожаный кошелёк…

Развернул и показал его мне…

— Зигги, садись, — сказал я. — Чего ты стоишь?

Зигги сел напротив меня… Он держал кошелёк двумя руками у меня перед глазами, как будто объявление, которое мне надлежало прочесть… Он начал его щупать, мять пальцами… Он вывернул его наизнанку…

Кошелёк был совершенно пуст. Чёрен и пуст. Я сказал: «Was soll das?»

Зигги сложил кошелёк и протянул его мне…

— Таких кошельков теперь не делают, Йенс. Ты нигде такой не найдёшь.

— А ты где нашёл?

— Это кошелёк моего деда, Йенс, на вот, пощупай, какая лайка… Он как новый, да? Это — необыкновенная вещь, необыкновенная… Вот, держи. Он теперь твой. У меня очень плохие дела, Йенс, по суду я должен выплатить огромную неустойку. По сути, я банкрот, Йенс… Мне очень жаль, Йенс, что я должен тебе это сообщить… Но ты не в накладе, дружище. Этому кошельку нет цены, — Зигги снова поднял со стола кошелёк, раскрыл его и погрузил туда внутрь свой нос… Я подумал, что он хочет высморкаться… Но Зигги наоборот — глубоко вдохнул — как будто там был кокс, посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Это невероятная вещь, Йенс… Это вообще не кошелёк, ты посмотри на эти складочки, — он нежно перебрал пальцами отделения кошелька, — ты пощупай эту кожу, Йенс, — он и вправду взял мою руку, заставил меня прикоснуться к чёрной лайке… После чего снова попытался натянуть кошелёк на собственный нос…

— Он как женская вагина, Йенс… Или даже не как… Это же просто «муши» в чистом виде… Ты понимаешь?

Да, я понял наконец, что Зигги отдаёт долг небольшим спектаклем одного актёра, билет стоил мне 1700 евро… Не знаю, стоят ли домашние заготовки Зигги таких денег… Но был ли у меня выбор?

— Спасибо, Зигги, — сказал я.

— Я знал! — обрадовался он. — Не все способны понять, что держат в руках настоящую вещь в себе… Но ты видишь, видишь — самую суть… Давай выпьем!

— Давай, — сказал я. — Слушай, на тебя не капает?

— Что? — удивился Зигги.

Я подумал, что он слишком пьян, чтобы замечать подобные мелочи… Но на своём лице я ощутил очередную каплю… Да и на чёрной кожице кошелька, который теперь лежал передо мной на столе… Блестела… капелька пота дедушки?

Посмотрев по сторонам, я увидел, что и другие посетители «Контрабаса» чему-то удивляются, что-то ищут вверху, на потолке, показывают туда пальцами…

Потолок в «Контрабасе» всегда был в каких-то потёках, стены — в чёрных смугах… Типа плесень… На самом деле такой стиль… Рустикаль-Industrial, Einstürzende Neubauten, что-то в таком духе…

Поэтому не сразу стало понятно, что потолок протекает по-настоящему…

Когда же это стало понятно, сам факт капели вызвал тут и там приступы невероятного веселья, в том числе и по ту сторону стойки…

Тони заворковал, как голубь: «Всё, ко мне не обращайтесь, каждому льётся и так то, что он хочет!..»

Но потом он покинул стойку, вышел во двор, скрылся из виду… Какое-то время он отсутствовал, а когда вернулся, подошёл ко мне и сказал:

— Слушай, Йенс, у тебя же наверняка есть ключ от квартиры Дженни?

— Нет, — сказал я, — я забыл ключ в квартире.

— Может, съездишь?

— Да нет, в её квартире. Когда она уезжала. Она не могла нас залить, потому что её там нет… Это кто-то из соседей сверху…

— Потому что её нет, — повторил Тони. — А почему её нет?

— Потому что она в Альгое, у родителей…

— Ты уверен? По-моему, я видел её вчера… Она была с одним типом, странным таким…

Тони снова исчез на какое-то время, вернувшись, он сказал, что в квартире над Дженни сухо — хозяйка открыла дверь…

После чего мы стали спорить, вызывать ли полицию, или выбивать дверь в комнатушку Дженни плечом…

Пока сидевший в уголке Маркус не встал и не подошёл к нам…

— Я работал в Schlüßeldienst, пойдём, посмотрим, чего там…

 

Замок у Дженни оказался очень простым, как будто вообще не существующим…

Зато старая замызганная дверь была, оказывается, удивительно герметичной…

Только после того как Маркус открыл её, под ноги нам хлынула вода…

В детстве Дженни плавала в озере — со спасательным кругом… Тогда он был настоящий — круг — резиновый, надувной… И когда она перевернулась… Вверх тормашками… Как те лебеди в Штанбергерзее…

И она не смогла перевернуться обратно, с головы на ноги… Круг не пускал… Он держал Дженни мёртвой хваткой — вниз головой…

Когда она мне это рассказала, я увидел это так же ясно, как если бы был тогда рядом…

Маленькие ножки, болтающиеся над жёлтым резиновым кругом…

Когда её вытащили, в лёгких у неё уже была вода…

Но её оттуда выкачали — воду…

А волна, выплеснувшаяся теперь из-за двери её квартиры… была поначалу по щиколотку… Но потом захлестнула меня с головой… Так мне, по крайней мере, показалось, причём в тот момент это ещё были не слёзы…

Мы прошли вброд в ванную, всюду плавали книжки, салфетки, над водой возвышались островки сваленной в кучи одежды…

Дженни сидела, склонив голову набок, длинные и какие-то в этот момент… Особенно иссиня-чёрные… волосы её были в воде… Но не в ванне — как она сама, а в воде, которая залила пол, и, собственно, это мы и увидели, над водой была только её голова, вместе с волосами она соединяла водные континиумы…

При этом Дженни не дышала — как будто всё теперь было наоборот, и она не могла покинуть этот topsyturvidom… А на полу, или точнее над полом — в воде, которая залила пол, плавал жёлтый резиновый утёнок с синей надписью «I love You» на боку…

В полиции меня допрашивали как свидетеля. Не было и намёка на то, что они хотят превратить меня в обвиняемого.

Кроме того, они вообще не спешили классифицировать эту смерть как насильственную…

В крови Дженни… Или где там ещё, в ногтях, волосах… Нигде не обнаружили запрещённых молекул…

Зато вычитали из её истории болезни то, что я знал…

И то, что я не знал, — про «мерцательную аритмию»…

Которую баллончик, закатившийся под ванну, мог только усилить…

Хотя он туда давно уже закатился — Дженни не могла его найти месяц назад — и махнула рукой, в последнее время приступов почти не было…

И, насколько я знаю, точная картина её смерти осталась до конца не ясной…

Но я думаю, что если бы я начал рассказывать о своём подозрении… Я мог бы запросто превратиться в обвиняемого… Которого потом признали бы ограниченно вменяемым… То есть в вину ему бы всё это вменили, то есть мне, но посадили бы не в тюрьму, а, скорее всего, в психушку… Я почти что услышал — внутри себя — всю цепочку… Слово за слово они вытянули бы из меня всё, что я знал… Если бы я только произнёс одно-единственное слово…

Много раз губы мои уже открывались, чтобы сложиться в это «у-у-у…».

Кажется, вот что меня удержало… Я вспомнил, как на моём месте был сам Уртюп, и какова была моя реакция, когда он сказал: «За мной гонятся негры…».

Вот точно так же реагировали бы в полиции, если бы я сказал: «За мной гонится Уртюп. Он задушил Дженни…».

Тот, которого я видел на Домагштрассе… Но видел ли я? Я помню отчётливо только то, как я стоял перед раковиной с мастихином в руке и чувствовал, что сейчас из чёрных дырочек стока может появиться Уртюп…

Может быть, он и схватил Дженни за шиворот в ванной… Как он туда попал? В ванне могут рождаться «водяные монстры», о которых рассказала нам госпожа Воронофф…

Но я ничего этого не сказал полицейским, вообще ничего… Хотя явственно представлял себе, что произошло на самом деле… Как Уртюп окунул голову Дженни в воду и там держал…

Или всё-таки это безличная сила? Волна, кочующая по водопроводной системе… И входящая иногда в резонанс с чьим-то кровообращением…

Я поехал к Каменному Мосту, рылся в тряпье, лежавшем на сгнившем матрасе у самой стенки, у свода моста… Потом купил в ларьке три чёрных банки с газированным Jack Daniels и час просидел под мостом в разодранном красном кресле Уртюпа, глядя на убегающую воду…

А на следующий день я решил зайти к Морицу…

Впервые в этот дом меня завёл Ахим, ещё в детстве, он дружил со скульптором с незапамятных времён… Мориц лет на пятнадцать его старше, познакомились они в горах, Ахим его при этом не то чтобы спас, но… в общем, подстраховал в нужный момент…

Ворота у Морица как бы на таких самолётных колёсах, шасси, да и в этот раз они разъехались через несколько минут после того, как я позвонил… Я слышал голоса, звуки губной гармошки…

Когда я позвонил, губная гармошка сразу смолкла…

В течение той минуты, которую Мориц смотрел на меня — так, как будто видел впервые, — я чувствовал, как бегут мурашки…

Я не могу сказать, что у старика такой уж тяжёлый взгляд… Скорее, затуманенный он был в тот момент…

Но даже секундное его неузнавание меня… меня… Перебило у меня всякую охоту… Допытываться у него, кто стоял за воротами в последний его день рожденья, Уртюп, король, краут, Волькенкраут или…

«Настоящее и прошедшее, вероятно, наступят в будущем, Как будущее наступало в прошедшем…» — мелькнуло в голове…

Как-то перехотелось мне спрашивать… Не буду я сейчас вдаваться в эти подробности… Это же не отчёт…

— Я знаю, что случилось с твоей подругой, — сказал Мориц. — Проходи, если хочешь, у меня гости, но ты не помешаешь…

Я зашёл за ворота и увидел, что запущенный сад Морица вдруг заиграл какими-то новыми красками… В буквальном смысле: тут и там среди деревьев были ярко-синие, белые и жёлтые полоски… Ромбики, кубики, кружочки…

Мориц выставил в сад свои новые скульптуры… Крашеные, из дерева, ему надоело лить из металла улитки… При этом я всегда — сколько я знаю Морица — думал, что его скульптуры — продолжение его сада… Так же точно эти загогулины растут сами по себе — не спрашивай зачем (ведь и самого по себе Морица Ахим назвал «пикассоидным стариком» — и был в чём-то прав)…

Так что выходу скульптур в сад я как раз не удивился…

Только в голове мелькнули растущие на экране во всех направлениях дигитальные побеги, такой раньше был скринсейвер у моего компьютера…

Впрочем, я вспомнил, что когда он у меня впервые появился (разноцветные побеги, которые, ветвясь и разрастаясь, заполняют постепенно весь экран), я вспомнил про сад Морица…

Всё сходится в этом саду, подумал я, всё распускается… Карандаш вырастет, если посадить… Так что не надо им и рисовать, просто в землю воткнуть и всё…

А потому что сад Морица — полное пространство… Так же, как дом бывает — полная чаша, сад бывает — пространством… Пространство же называется полным, как известно, если в каждой его точке существует сходимость…

Старик сказал, что накануне у него в саду была большая сходка…

Он устроил вернисаж, на котором присутствовал сам обербургомистр…

А также некоторые всемогущие кураторы…

— Той-той-той, — сказал я, постучав по живому дереву, — той-той-той…

Какие-то сидели за столом под огромным платаном две-три непонятные дамы, вроде бы я раньше их и не видел… Так что это во всяком случае не было полное собрание женщин Морица — как я подумал было в первый момент (где-то на заднем плане моего внутреннего экрана мелькнул кадр из фильма: Берт Брехт сидел за длинным столом со всеми своими… Хотя тоже, впрочем, не со всеми, конечно… Я представляю, какой бы это был тогда стол, хе-хе… Но, по крайней мере, с восемью, что ли, своими женщинами), когда увидел, как Мориц сидит в центре композиции, положив ладони выпрямленных рук на белую скатерть…

Потом он поднял бокал и предложил выпить за Бетховена… Ну мы все и выпили, вай нот…

Вино было замечательным, Морицу его специально привозят из Прованса…

— Что ты теперь делаешь? — неожиданно спросил он у меня, и я чуть не поперхнулся… Раньше он никогда не задавал подобные вопросы, как-то сразу приняв меня в свой круг… В котором — это только так казалось… Что вращались не только художники… А на самом деле, как говаривал Бойс: каждый человек был художником…

А если учесть, что Мориц у Бойса и учился — в Дюссельдорфе… А уж потом переехал в Мюнхен, построил тут эту свою хижину с маленьким немецким садом — возле огромного Английского… То ничего удивительного, что для него слова учителя до сих пор остаются в силе, и каждый человек — художником…

Я тоже мало сомневаюсь в этой максиме…

Я больше сомневаюсь в её дополнении, сделанном Мартином Киппенбергером: «и каждый художник — человек».

В общем, я никогда не замечал, чтобы старик относился ко мне как-то пренебрежительно…

Или, скажем, как-то иначе… Чем к Флориану или к тому же Кристиану…

Но тут Мориц вдруг спросил меня, чем я занимаюсь…

А я возьми да и брякни, что начал, мол, что-то такое писать… Сам ещё толком не знаю, тагебух, роман, нон-фикшн…

— Не знаешь? — прервал меня Мориц с каким-то ехидным смешком. — Так я тебе подскажу. Ты попал в бух-штабен-зуппе, мой друг. С чем я тебя и поздравляю! Будешь теперь там барахтаться всю жизнь…

Я не ожидал от него таких слов и хотел сразу уйти, но Мориц вдруг оказался рядом со мной — с непомерной для его лет прытью, положил свои сильные скульпторские руки мне на плечи и не дал встать…

— Не обижайтесь на него, молодой человек! — сказала одна из его дам. — Просто Мориц с детства не любит писак…

— Ты не права, Аннелиза! — сказала другая. — Ты его не так давно знаешь, как я. Мориц не писателей не любит, а вот именно буквы. Потому что в детстве его насильно заставляли есть этот самый «буквенный суп». Поэтому он и грамоту не выучил — назло супу!

— Нет, он не любит писак! Я это точно вам могу сказать, потому что я сама писака, и Мориц меня за это не любит…

— За это? — улыбнулась её подруга…

— Ну конечно! А за что ещё можно меня не любить? Нет, не притворяйся, — сказала она обнявшему её после этого заявления Морицу…

— Аннелиза пишет статьи о культурных событиях для «Ночной газеты», — важно сказал Мориц. — Она в курсе всех событий, вообще — она регулировщица движения…

— Да уж, — вздохнула Аннелиза. — А с учётом того, что мои статьи там теперь выходят, как правило, с месячным опозданием… И они же ещё потом предъявляют мне претензии… Получая недовольные письма от людей, которые пошли на выставки, которых уже не было и в помине… То я уж и сама не знаю, кого я куда направляю и какие потоки регулирую… Смеёшься, Мориц? Тебе всё смешно… А это грустно на самом деле… Это старость, мой дружок.

— Наоборот, Аннелиза, это расцвет. Ты покорила пространство и время!

— О да, — грустно сказала она. — Что там я покорила… Я даже тебя не смогла покорить…

— Ну, меня невозможно… Никогда не гонись за тем, что невозможно поймать… Но вот эти потоки людей, которые запутались благодаря тебе в пространстве-времени… Йенс, тебе не кажется, что это смешно? Так вот, про писателей. Я не считаю, что слово и картина воюют друг с другом. Я знаю, что есть много людей, которые считают: идёт война. Но я не из их числа. Так что всё неправда, и что я писателей не люблю, и… Что якобы переел в детстве бухштабензуппе… Да я не доедал в детстве, мягко говоря, голодал, и такой суп мне мог тогда только сниться…

Тут обе дамы его прервали, и они все вместе заспорили о чём-то военном или послевоенном, а я воспользовался этим и ушёл — незаметно встал, прошёл за деревьями и выскользнул за ворота…

Я вышел из сада — в сад… Огромный, самый большой, наверное… В Европе… Разбитый в 19-м веке, чтобы отвлекать народ от мыслей о революции… Английское средство — ландшафтный парк…

Я не стал туда углубляться… Я вернулся на асфальтовую часть города, наугад зашёл в какую-то забегаловку, взял в придачу к хеллесу сто грамм егермайстера… И это было только начало!..

Ночью я уже сам открыл ворота Морица и увидел, что там стоит пятнистый танк, освещённый… Хорошо ещё, если софитами…

Наверное, это был подбитый Йоргом американский танк, вполне может быть…

Но никаких знаков на нём не было, ни звёзд, ни свастик… Вообще никаких знаков…

Он въехал в сад, открылись люки, и из них посыпались парни в камуфляже… Я с удивлением узнавал в них жителей Домагштрассе…

По-моему, они называли себя маркировщиками… Или землемерами… Водомерами?

Нет, я вспомнил: маркшейдерами… Они показали нам официальную бумагу, в которой было написано, что всё предгорье подлежит теперь маркировке… Объясняя, что это означает, человек в камуфляже стал поочерёдно тыкать пальцем в коричневые и зелёные пятна своей формы, говоря при этом: «Вот это принадлежит микрокосмосу, а вот это уже макрос…» И так этот бред продолжался — а я уже во сне назвал бредом попытку искусственного устранения гетерогенности… Нашего пространства — причём любую его гетерогенность… Речь уже шла не столько об искусстве… Сколько о почве под ногами… О смерти и жизни… Которые так переплелись в этом городе… Что понадобилась маркировка… Один из маркшейдеров сказал мне, растягивая слоги на манер швулей… Или просто мюнхенских «пуси-пуси»: «Weißt du was Sigmund Freud immer sagte? «Es wäre so schö-ö-ö-öhn — in München zu sterben!»». Примерно с этого момента — или ещё раньше? — я уже понимал, что это сон… Но я не знал при этом, можно ли умереть во сне — если знаешь, что это сон? — и этот «страшный» вопрос мучил меня, пока маркшейдеры ходили по саду Морица с огромными циркулями, с миноискателями или счётчиками…

И не только по саду, они вошли в дом, исследовали печь, в которой Мориц плавит свои загогулины, а потом попросили меня показать им чердак…

На узкой винтовой лестнице маркировщик прошептал мне на ухо, что произошла революция, о которой так долго говорил художник по имени Джонатан… И хотя он сам ненавидит весь этот мизерабельный сброд, называющий себя «современным искусством», но вынужден повиноваться… потому что они обладают страшной суггестивной силой… которую ещё больше усиливает буквенный суп… банку с которым получил каждый из жителей Домагштрассе…

Но оказалось, что выход, тем не менее, есть: когда мы взобрались на чердак Морица, этот самый парень открыл было рот… и вдруг стал распадаться — сначала просто на пятна камуфляжа, которые, как кирпичики паззла, — стали разлетаться в разные стороны…

Ну а я закричал дурным голосом и проснулся…

 

Когда я немного поворочался, мне снова показалось, что я лежу… на хлебных крошках, как это бывало не только в тот раз…

Когда я лежу на спине без сна, мне иногда кажется, что там, между лопаток — что-то елозит, что-то колется…

«Дженни, неряха, — бормочу я, — снова я должен из-за тебя спать на хлебных крошках…».

«Ты же просил почесать тебе спинку», — отвечает она… И я вскакиваю с кровати, зажигаю свет… В комнате никого нет…

Я подхожу к кровати, вожу ладонью по простыне… Но там нет никаких крошек…

 

Иногда я выхожу после этого из дома, куда-то бреду…

Вчера гулял на кладбище с Кристианом и Флорианом, но не у Дженни мы были, нет, и не у Ахима… Мы просто так бродили среди старинных склепов, там было так хорошо…

Дженни же похоронена в Альгое, в одном из снов я искал её могилу в саду — то ли Морица, то ли её родителей… Такие вот у меня в последнее время садовые сны…

А прах Ахима я развеял по ветру, стоя на Бенедиктинской Стене… Это такая каменная гряда, тут недалеко…

Сегодня брёл по городу, пропуская вперёд всех тех, кто спешил… Велосипедистов и скороходов… Ноги привели меня к какой-то больнице… Как раз в тот момент, когда туда подъехали сразу две скорые… И почти синхронно в обе машины стали закатывать носилки…

Когда носилки вкатывают в машину скорой помощи, под ними автоматически складываются перекладины… И подбираются шасси…

Это напомнило мне, что когда в подводной лодке ракета начинает движение к люку… Или торпеда? Койки матросов отодвигаются, пропуская длинное холодное тело, и оно движется по проходу…

Об этом мне рассказывала госпожа Воронофф — во время нашей незабвенной встречи в отеле «Кемпински»…

Кстати, мне кажется, что я недавно видел эту госпожу, но я не уверен… Может быть, я так подумал, потому что я стоял в тот момент на месте нашей встречи… Или даже двух встреч…

Почти на месте, то есть, на Максимиллианштрассе, но не возле «Кемпински», а возле кафе «Рим»… И вдруг увидел, как со стороны Максимиллениума скатывается что-то умопомрачительное…

Морда у этого «нечто» была джиповая…

Но этот джип растянули в лимузин длиной… десять метров, если не двадцать…

И когда этот чёрныйсверкающийсюрреалистическийпоезд проезжал мимо меня, заднее окошко (все многочисленные стёкла были, конечно, тонированными) на мгновение опустилось, и я на мгновение увидел госпожу Воронофф…

Но полностью я не уверен — слишком короткое время — доля секунды — и чёрное стекло поехало вверх… Я успел только заметить, что не до конца — осталась щель, — и в эту щель просунулась женская ручка… И помахала мне… Или просто пощупала туман…

Не очень густой в тот момент, но достаточный, чтобы ещё через секунду видение в нём растворилось…

Или оно слилось в какую-то лунку в земле — в следующий раз вынырнуло где-то в Оклахоме…

А может быть, это была просто такая растяжка — взяли чёрную шубку Ребекки Хорн или кошелёк, который мне подарил Зигфрид, и — растянули…

 

Кто-то скажет, что такое бывает только в жанре аниме… И я либо сидел за компьютером в тот момент, либо принял перед этим что-то не то…

 

Ни-ни-ни, я могу доказать, сдать анализы… Но зачем? Ещё Кантор доказал, что в отрезке темноты в точности столько же точек, сколько в квадрате, стороной которого этот отрезок является… Я могу воспроизвести по памяти его доказательство, оно довольно простое… Сразу становится очевидно, что соответствие между точками — взаимно-однозначное…

«Джипси-джип — это машина мощности множества мощности континуума… Множительная машина мощности… машина мощны мно…» — какое-то время я бормотал то есть полный нонсенс…

Впрочем, наверное, такие словесные конструкции обладают всё-таки определённым… Если не сенсом, то сенситивностью, да?.. Во всяком случае, во время лёгкого дневного black-out’a… могут вдруг показаться утешительными… Особенно, если вы смертны…

 

Глядя, как синхронно разъезжаются от меня в разные стороны койки, я чувствовал, как холодок бежит по телу…

 

Дженни вывозили на таких же носилках, под ними так же складывались станины с колёсиками…

 

Долгое время после этого я не покидал свою квартиру…

 

Георг Кантор… Нет, я вру, не Георг и не Кантор… А Курт, Курт Гёдель, точно… Гёдель боялся, что его отравят гости из будущего…

Он и Эйнштейна убедил, что путешествия во времени возможны… Эйнштейн ему поверил, но голодать за компанию не стал… А Гёдель не притрагивался к еде и умер в конце концов от голода — в гордом одиночестве…

 

Я же был почти уверен, что Дженни утопил гость из прошлого… И что, если бы я убил его… Я разорвал бы цепочку, звеном которой являюсь я сам…

То есть я бы никогда не рождался в этом случае, ни кровью и плотью… В материнской утробе… Ни краской — в бункере для…

 

Может быть, тогда бы я наконец ощутил рядом с собой тёплый бок моей Дженни…

А не только на своей спине — засохшие хлебные крошки…

 

И перед глазами… лужицу бухштабензуппе, в которую я угодил… Она уже высохла, испарилось всё жидкое, остались одни эти мучные бухштабен… Моей порции тагензуппе…

 

Где сейчас Дженни, я не знаю, но вчера мне вдруг показалось, что важным в этом вопросе является одно воспоминание…

Я вспомнил, как мы с ней, проходя мимо Зендлингер Тор, увидели девушку с большим белым плакатом, на котором было написано: «Ich bin Gott».

Дженни сказала мне: «Подожди минутку…» Пошла к этой девушке и что-то ей сказала, та ничего не ответила, но Дженни это не смутило, она стала говорить, жестикулируя… Ткнула пальцем себе в грудь… Я стоял далеко, почему-то мне не хотелось к ним подходить…

И вот теперь, вспоминая этот эпизод, я не мог не вспомнить цитату из… Впрочем, я не уверен, что у него, в свою очередь, это — не эпиграф… Мне кажется, что это — эпиграф, написанный им самим… А уж к какому произведению — я не вспомню… Неужели «Под знаком незаконнорождённых»? Смешно, если так… Но я не уверен…

Мне запомнились эти слова: «Так же, как сумасшедший считает себя Богом, так и мы думаем, что мы смертны…».

Но я не уверен, что стоило доверять бумаге это воспоминание… Или, точнее, бумаге его можно было бы доверить — если бы я всё ещё писал на бумаге… («Бумага — это очень важно, Йенс…») Свернув её — бумагу — перед этим в лист Мёбиуса…

Ведь эта цитата обладает эшеровской закруткой, вы разве не чувствуете? А так как я пишу на бумаге только в фигуральном смысле, на самом же деле передо мной плоский экран и на нём слишком много букв…

Так бы свернул лист в петлю — всё сразу бы стало ясно…

Хотя это тоже не более, чем фигура речи… Что вообще здесь может быть ясно?

 

Ясно, что Дженни где-то рядом… Я вчера это понял, когда в бассейне на соседней со мной дорожке началась тренировка по фигурному плаванию…

И совсем не фигуральные… Пловчихи… Правда, с какими-то странными одинаковыми носами…

Носы у них чем-то были залеплены, факт, будто скотчем… такие на них были «наносники»… По команде тренера, гулявшего по кромке бассейна, все они перевернулись…

Из воды торчали только их ножки… И дёргались…

Ну да, это было чем-то похоже на перформанс толстого Йенса… Когда он танцевал танец Evel Kanievl, а я думал, что это пантомима моих мыслей…

Но только сильнее на меня подействовал этот танец… маленьких лебедей… На Штарнбергерзее лебеди подолгу стоят на голове, при этом из воды торчат их белые задницы…

 

Чем танец толстого Йенса… Потому что спонтанно и совершенно буквально эти пловчихи изображали то, что произошло с маленькой Дженни…

Йенс же изображал просто какого-то каскадёра… Не какого-то, это был символ трюкачества… Но всё равно этот жест был имплицитный, ведь Ахим не так уж и часто работал каскадёром…

Ахиму нравилось просто так падать с крыши, с выключенными камерами, на пустые ящики из-под телевизоров…

 

Или включать в свой маршрут — на сноуборде — всё, что попадалось ему на пути: шиферные крыши, вязанки дров, линии электропередач…

 

Вот так и я пытаюсь сейчас, всё-таки я сын своего отца… Всё связать со всем в одну вязанку… Правда, в отличие от Ахима, я это делаю на бумаге… Хотя, как я уже сказал, нет никакой бумаги… Но при этом есть, как всегда в таких случаях, большой соблазн сказать, что всё и ничто — это одно и то же… И даже вода в ванне Дженни, которая всё ещё видна за приоткрытой дверью, тоже из бумаги… Да-да, как на фотографии Томаса Деманда… У которого, как известно, всё — из бумаги…

 

Но в основном — интерьеры всё-таки, офисы, школьные раздевалки, лестничные клетки, бассейны с зелёной «водой»… Людей нет никогда, хотя… можно увидеть тут и там дужей, но для этого надо иметь тренированный глаз… Дужи есть на безлюдных картинах Деманда, это факт, как такие водяные знаки… Как следы таящей воды…

 

У Деманда есть двойник, фамилию которого я забыл, он менее известен, чем сам Деманд…

 

Это как бы экстра-двойник, он тоже всё делает из бумаги, фотографирует и уничтожает, уничтожает и фотографирует… Но у него — экстерьеры: площади, улицы, куски фасада, тополя, углы скверов, скамейки, и снова — дома, облака — всё из бумаги… И вот он — двойник Деманда получает множество писем от людей, которые узнают эти места на фотографиях… И благодарят его за то, что он увековечил милые их сердцу уголки, где они живут или когда-то жили… При этом Деманд № 2 (хотя я на самом деле не знаю, кто начал, то есть кто был первый, встречались ли они, договорились ли о зонах влияния… У Томаса Деманда, в основном, внутренние пространства, но бывают исключения — лес с пробивающимся сквозь листья солнцем, ночная площадка для игр, огороженная проволокой… Грот на Майорке… И всё же в общем и в целом разделение мне кажется чётким: у первого Деманда — внутренние, у второго — внешние пространства), так вот этот самый Деманд № 2 утверждает, что на самом деле все его работы — из головы, что он ни разу не делал из бумаги места, существующие в реальности…

 

«Бумага — это очень важно, Йенс».

 

Как тут не вспомнить о восточных (даосских?) обрядах погребения, при которых вместе с покойником сжигают бумажные деньги, бумажные дома — специально сделанные, бумажные костюмы, всё для этих целей специально делается из бумаги… Считается, что таким образом всё это переходит вместе с усопшим — в другой мир…

 

Я об этом подумал, когда узнал ванну Дженни на фотографии Томаса Деманда, а потом уже прошёл мысленно и дальше, в её комнатку, которая не сильно отличалась от её ванной — площадью… А так отличалась, конечно, и даже после потопа, там были стены, не заклеенные кафелем, а разрисованные граффити, покрытые книжными полками… Там висело письмо Михаила Горбачёва… Под стеклом, в огромной — особенно для этакой клетушки — как бы позолоченной раме…

Дженни когда-то написала письмо Горбачёву, в котором она благодарила его за то, что тот сломал Стену и предлагала подарить ему свою картину — она приложила к письму фотографию… Горбачёв ей ответил — она была тогда ещё совсем маленькая — и с радостью принял подарок… Он написал, что картина украсит помещение его фонда… А Дженни тогда — в свою очередь — решила украсить письмом Горби свою стенку…

Вода погубила множество работ Дженни — те, что лежали на полу, и многие подпортила — те, что стояли у стенки, а о дальнейшей их судьбе — её работ — мне вообще ничего не известно, их забрали её родители… Я был один раз в квартире вместе с ними, помню, как мама её заплакала, увидев горбачёвское письмо… Она сказала мне, что была такая американская девочка Саманта Смит, которая тоже написала письмо, хоть и не Горбачёву, а Брежневу… Потом ездила в Советский Союз, стала маленькой мировой celebrity… А потом разбилась в авиакатастрофе… И что у неё — у мамы Дженни — было поэтому нехорошее предчувствие…

 

Дверь её квартиры закрыта, я не знаю, живёт ли там кто-нибудь. Прошло уже несколько месяцев, так что, скорее всего, кто-нибудь да живёт, такие дешёвые квартирки нарасхват, по крайней мере, раньше в квартале Глокенбах…

Хотя ситуация с жильём часто меняется, может быть, сейчас квартир больше, чем желающих, и в комнатке Дженни никого нет… А значит, она могла бы — при желании… Но то, о чём говорить нельзя…

Можно, по крайней мере, думать…

 

Также неизвестно, сделал ли хозяин ремонт…

Совсем уже ненужная мысль, да?

Просто я об этом подумал, когда зашёл вчера в «Контрабас» и застал там ремонт, а поскольку, как я уже сказал, с некоторых пор я воспринимал «Контрабас» как продолжение Дженни… Дженни?

Это оговорка, на самом деле, конечно, её квартиры…

В баре работал маляр, я, тем не менее, зашёл, рабочий был рад поболтать, устроить перекур…

На одном из столов лежал его раскрытый чемоданчик, я стал разглядывать инструменты — сам я никогда не делал ремонт… Там был огромный шприц, там был какой-то странный бинт или марля… Странный в том смысле, что ячейки были большие, как у сетки для настольного тенниса… И множество всяких щипчиков, шпателей, стамесок, тюбиков, скальпелей… Чемоданчик сумасшедшего врача… Или художника… Ветеринара… Вызванного к огромному животному…

Я спросил маляра про шприц, и он объяснил, что это, чтобы вводить раствор в щели…

Ну а «бинт» служил для наложения на шероховатые места — это их сглаживает, а потом уже поверху — шпаклёвка, побелка… По-моему, всё уже было закончено, всё было белым и гладким, и ясно было без слов, что у «Контрабаса» сменился владелец…

Но маляр сказал, что это только первый слой, что работа ещё далеко не закончена…

Он докурил сигарету и ждал, когда я уйду… Я последний раз обвёл глазами белизну, за которой осталась часть моей жизни…

Я не знал ещё, куда я пойду дальше, почему-то мне захотелось позвонить Феликсу, я взял уже было телефон в руку, но вдруг вспомнил, что на вопрос, прозвучавший мне вдогонку, когда я заходил к нему в последний раз, я ответил, что иду в пинакотеку… Ну а что я ещё мог сказать человеку, который признался, что называл меня «Пиноктико»…

С тех пор утекло много воды… Я пробовал вернуться в прежнюю жизнь, заходил в «Контрабас», встречал Дженни, терял Дженни, у которой… отошли потом воды… А я так до сих пор не знаю, кто был моей матерью…

И всё же была какая-никакая логика в том, что, вспомнив слова, которые я год назад крикнул Феликсу из прихожей его офиса, я в самом деле теперь поплёлся в пинакотеку…

Я прошёл через Гэртнерплац, потом через Мариенплац, потом через Одеонзплац…

Чувствуя, что сейчас всё zer-platzt (т. е. лопнет, как мыльный пузырь), по дороге, кстати, я снова думал о Деманде, о пловчихах, перекраивавших ножницами своих ножек бумажную зелёную воду… И так уже нарезанную на полоски дорожек…

Я вспомнил, что Йенс № 3 — театральный художник — перешёл недавно из театра в кино…

Причём, если в театре его макеты были только макетами, которые потом вырастали в настоящие декорации… То в кино всё это оказалось вообще… Одно и то же…

Йенс делает для режиссёра Эммериха трёхмерные модели… То, что раньше делали с помощью анимации, теперь почему-то хотят снова сделать материальным…

Просто меньше в тыщу раз… Так что всё смешалось, микроны, макросы… Йенс № 3 всегда казался самым вероятным кандидатом в демиурги… Он сотворял каждый раз не только сцену, но и зрителей в зале — крохотные такие фигурки… По дороге из «Контрабаса» в пинакотеку я успел вспомнить всех трёх Йенсов, при этом, как всегда, когда я вспоминаю своих тёзок, я чувствую себя загулявшим бликом, я поражаюсь, когда люди, как ни в чём не бывало, обращаются ко мне «Привет, Йенс!», вместо того, чтобы молча пройти насквозь…

О Йенсе № 2 я, по-моему, ещё вообще ничего не сказал… Он художник, закончил всё ту же Академию, что не успела закончить Дженни…

Он живёт в сквоте, но не таком, как, скажем, казармы на До-магштрассе, а в уютном особняке, который снимают шесть художников, поэтому, честно говоря, работы этого Йенса перемешались у меня в голове с работами нейенсов…

Помню хорошо только одну его домашнюю выставку, смешанная техника… Но не писал ли я уже об этом? Лень листать назад, ничего страшного, если повторюсь, техника была в прямом смысле смешанная… Йенс № 2 проецировал видео на фотографии, которые, в свою очередь, были стоп-кадрами того же самого видео…

Сначала то есть на стене просто висели фотографии, потом незаметно включалось несколько проекторов, и фотографии расширялись, покидали свои рамки, смешивались друг с другом — постепенно превращаясь на стене в некое сияние…

Ещё этот Йенс делал нечто, посвящённое РАФу, для специальной выставки, но кто же не делал что-то посвящённое РАФу, а что конкретно делал Йенс… Я уже не могу вспомнить… «РАФинированный гламур», как-то так это называлось…

Я шёл по Терезиенштрассе, между «Музеем кристаллов» и домом, в котором вскоре мне предстояло встречать Новый год… Но тогда ещё я этого не знал, я шёл в пинакотеку, вспоминая всех Йенсов поочерёдно, и то, что Йенс № 3 незадолго до этого перешёл из театра в кино… Хотя полностью никуда он не перешёл, будет и впредь делать модели декораций, просто временно он занят в кино, где его модели выдаются за объекты натуральной величины: дома, паровозы, самолёты, рощи, карьеры — Йенс № 2 может всё, в отличие от Йенса № 0, который не может ничего своими руками…

Ну и ладно, где-то у Пола Остера сказано было: «Для производства мира нужны все виды людей», в «Музыке шанса», книге, которую подарил мне на тридцатилетие… опять-таки Йенс № 2, by the way… Тогда почему бы не предположить, что для производства Jenseits нужны все виды Йенсов…

Jens’Seiten, immerhin…

Там — в романе — эти слова произносит один из двух геронтов, с которыми герои играют в смертельный покер…

И в результате попадают внутрь модели… На макете отображены все события из жизни старцев — в виде крошечных зданий, дорог, на макете было всё, абсолютно всё…

Только меньше в тыщу раз…

Но, проиграв в карты, герои Остера попали на реальную каменоломню, где стали складывать стену из гигантских глыб — эта стена была и на макете, но трагедия состояла в том, что герои столкнулись с ней в реальном масштабе, я уже точно не помню, как в точности Остер переплёл там микро- и макрокосмы…

Мне казалось, что это — не просто лучший, но вообще единственный, по-настоящему удавшийся, роман Остера, пока по дороге в пинакотеку я не подумал, что, может быть, я был слишком субъективен… Просто мне так нравятся макеты — Йенса № 2, Томаса Деманда… Деманда № 2 — потому что я сам ничего не могу сделать своими руками… Вот меня и заворожил макет, который у Остера делают два старых шулера, загипнотизировавшие героев так, что те попали сначала из макро в микро, а потом снова в макроконцлагерь…

Не потому ли Йенс № 2 и подарил мне эту книгу — чтобы я немного умерил свой пыл, в моменты, когда я рассматриваю очередной его макет — для театра, я всегда так неумеренно восторгался, что это ему в конце концов поднадоело… А теперь он делает в кино этот трюк… a propos кино, незадолго до своего похода — в пинакотеку — я посмотрел ещё один неважный фильм… Это было примерно так же, как с «Климтом»: я пошёл на фильм режиссёра, чей предыдущий фильм мне очень понравился… Потому я и пошёл… И тем сильнее было разочарование…

На этот раз я пошёл на фильм Гондри — фотографа и клипмейкера, который снял замечательную «Незабудку». Его новый фильм «Science of Dreams» меня разочаровал, но по дороге в пинакотеку я вспомнил, что там во сне было много коричневатой бумаги, даже машины, на которых ездили полицейские, были из бумаги, да и вообще, вся эта студия, где делались сны, всё было из картона, телевизор, телекамера… Чем не Деманд, вроде бы, но вот не сложилось; в отличие от Деманда, у Гондри не сложилось, бумажный механизм не сработал… Есть такие детские книжки с вкладышами: когда их открываешь, расправляются заложенные между страниц домики, заборы, палисадники, кошки, петухи… Вот что-то подобное попробовал сделать Гондри — фильм с вкладкой, собственно, он делал это и раньше, скажем, в клипе для Бьорк…

Но в клипе всё это работало, а в фильме, на мой взгляд, оригами не сложились…

В общем, во время приближения к пинакотеке в моей голове была одна бумага, объекты из бумаги, сделанные Демандом, Гондри и моим тёзкой № 2… Причём моя голова, по-видимому, сама стала работать как машинка для нарезки документов, от которых хотят избавиться, на такие тонкие полоски, что их уже невозможно прочесть…. Хотя можно соединить их в другие фразы и даже неологизмы… Феликс вот склеил Пиноккио с Пинакотекой… И в результате получился Йенс-номер-ноль…

Я не был в здании «пинакотеки модерна» примерно с того торжественного момента, когда её наконец открыли. «Наконец» — не потому что, скажем, я так уж сильно этого ждал, просто открытие много раз оттягивалось из-за того, что проседал огромный стеклянный купол, здание никак не могли завершить, но когда-то сдали наконец, и первую неделю вход туда был бесплатным, помню, мы пошли вместе с Ману и Тоби, но увидели очередь из нескольких сот человек… Мы оставили Тоби стоять, пообещав его подменить, а сами пошли с Ману собирать грибы, проросшие сквозь лужайки вокруг Старой Пинакотеки…

На которых — лужайках — в начале позапрошлого века Лео Путц устраивал свои хэппенинги…

А в начале этого века здесь играют в футбол, но в тот день было пусто, никто не играл; Ману по дороге заметил один бледный грибочек, и мы поэтому решили попробовать, пока Тоби стоял в очереди… Нашли штук пятнадцать и сразу же съели…

Но они не вставили нас…

Действие пинакотечных грибов оказалось нулевым, тут двух мнений не могло быть…

А вот во мнениях по поводу белого здания, выросшего на тех же лужайках, мы разошлись — мне оно понравилось (может быть, потому что напомнило изнутри шкаф, стоявший когда-то у нас на кухне), Тоби и Ману — категорически не…

Ещё я помню, что оно не понравилось девушке… Она была там со своим парнем, помню, что она уговаривала его немедленно уйти:

— У меня кружится голова, — говорила она. — Это здание похоже на бред наркомана….

А мы стояли рядом и, когда услыхали эти слова, чуть не попадали со смеху — со второго яруса, через перила… А девушка тогда, наверное, окончательно возненавидела это здание, она вцепилась в рукав бедного парня и буквально выдернула его оттуда…

Так что я был здесь очень давно и один раз… И теперь входил в это здание, можно сказать, впервые… Сам не знаю, почему я сюда не заглядывал раньше, если при первом посещении оно мне так понравилось — здание, в отличие от моих тогдашних друзей и незнакомой девушки с чёрными кудрями… Это трудно объяснить… Набоков не любил музеи… Но мало ли что не любил Набоков: немцев, музеи, джаз, коммунистов… Я не могу сказать, что я «не люблю» музеи… Я их недолюбливаю… Так же, впрочем, как коммунистов, джаз, немцев…

И всё же я заплатил вчера за билет, прошёл в пинакотеку…

Но это было, как бы это сказать… Да я ведь уже объяснил — поиски identity… «Где-то здесь, — говорил я, — может быть, где-то здесь…».

Я обошёл всё здание или почти всё… И это чувство — узнавания-собственной-колыбели — было у меня, наверное, только один раз — когда я смотрел на «картины» Лючио Фонтана…

Листовое железо, повешенное на стенку и прорезанное изнутри посерёдке…

Рваные такие прорези были на всех листах железа…

И я вспомнил сон, в котором Ахим говорил мне о комнате, в которой лежало сданное подобру-поздорову оружие… Там могли быть и мечи, а не только гранатомёты, думал я, переходя из зала в верхний ярус холла, совершая ещё один круг вдоль перил… Иногда я останавливался, смотрел вниз, борясь с собственным головокружением… И не только когда я смотрел вниз, это здание со своими стробоскопическими рядами колонн… Вызывало у меня головокружение, прямо как у той девушки… Пространство вокруг меня — и подо мной — волновалось, я отошёл подальше от перил, смеясь над собой, так и не оправдавшим надежд своего пернатого предка…

Ахим не заставлял меня прыгать с парашютом, или — примерно с такой высоты, как второй ярус пинакотеки — без…

Нет, нет… Но, чтобы просто даже стоять возле перил, я, сын своего отца… Или всё же не сын? Я уставился на огромную картину Ансельма Кифера… На осеннюю почву под ногами, вставшую отвесно… Грязь, спрессованная с листьями, с лесным перегноем… Где-то у него был лес… В котором Герман разгромил римское войско…

Кстати, тоже неизвестно, где был тот лес… Два места на карте Германии спорят между собой за этот лес, каждое считает себя колыбелью германцев…

В этом году спор так и не был разрешён, только ещё сильнее разгорелся — к годовщине Тевтонской битвы… Что уж говорить о моей колыбели, если у всех германцев она — то ли там, то ли тут…

Кифер выставляет свои картины под открытое небо… Иногда на год, иногда на полгода… Берёт в соавторы ветер, дождь, солнце… Говорит, что живопись — это алхимия… Но тогда почему бы у живописца и в самом деле не могло появиться желание… создать гомункулуса…

В прошлые выходные я не Ходил в пинакотеку, а ездил в Альпы, один, с не до конца осознанной целью… К самому краю обрыва я в результате так и не подошёл, но вот склон соседней горы напоминал кору Кифера, состоявшую из огромных мазков… Или наоборот, теперь картина напоминала обрыв, неважно; был дождь, а мне на всё уже было плевать, я не чувствовал холода, сам не знаю, куда я там хотел выйти в эти прошлые выходные…

Вполне возможно, что сочетание красок и настоящей стихии… Способно дать в результате что-то живое…

Ведь думали же, что жизнь зародилась в океане — в результате ударов молнии в солёном растворе образовались молекулы жизни… Почему же так не могло быть и с живописью… Ладно, я уже заговариваюсь… Ансельм Кифер был бы очень рад, если бы в его картину ударила молния… Однако она ударила в железо Фонтаны… Я шёл по залам, уже просто машинально регистрируя: Уорхол, Бойс, Швитерс…

Курт Швитерс говорил, что все музеи надо разрушить… Но вместо этого сам угодил в музей…

Где-то посреди этих своих мыслей я заметил нити… Натянутые от одной стенки к другой… Наклонно, немного веером… Несколько залов были заполнены этими нитями… Но что значит заполнены… Они были пустыми… Разве что кое-где нити делили пространство на «телесные углы»…

В то же время, напоминая струны, они превращали всё здание в музыкальный инструмент… Я не мог не вспомнить о «Контрабасе», из которого перешёл в пинакотеку… Причём в «Контрабасе» царил ремонт, у маляра был огромный шприц для алебастра, бинт для стен и ещё масса всяких примочек, чуть ли не астролябий, которые мне бы тоже не помешали, кстати, чтобы выбраться наконец из закрученного пространства…

Частые белые колонны мельтешили, между ними были установлены вертикальные неоновые лампы Флавиана, я чувствовал себя попавшим внутрь стробоскопа… А тут ещё эти нити — стропы — из-за них совсем всё путалось…

Я поднялся на самый верхний уровень, там было пусто, но по периметру проёмов были тоже натянуты нити… Я уже успел забыть, кто соткал эту гигантскую паутину, и снова поискав глазами табличку, нашёл её ближе к полу, в одной из ниш… «Фред Сандбек, — прочёл я, — 1943–2002…». Но это же тот самый год…

Я разговорился с появившимся в этот момент синим служителем и узнал, что Фред Сандбек сделал эту работу специально для открывавшейся в Мюнхене пинакотеки. И в том же году умер, вскоре после её открытия…

После того, как я это узнал, мысли о собственном «id» приобрели другой характер…

Я стоял и смотрел на нити, повторявшие контуры стен верхнего яруса пинакотеки, потом я вернулся на этаж вниз, зашёл в зал, где нити были натянуты между белыми стенами, полом и потолком, и это было странно, честное слово… Я не родился в 2002 году, нет; не думаю я, что и Фред Сандбек вложил, как говорят иногда в таких случаях, всю свою душу в это белое здание…

И всё же это было странно — взять и натянуть здесь эти нити… И после этого умереть… Спрясть и… сыграть в прятки… Прямо здесь… Впрочем, не менее странно, чем рассказать сыну перед сном «Сказку об Украденной из Пинакотеки картине и Подкидыше»… Что-то в этом было общее, в этих двух историях, а может быть, потому, что нити Сандбека напоминали стропы парашюта, я точно не знаю… Во всяком случае, мне нечего было больше делать в пинакотеке, что-то сработало, принцип минимального действия… Фред Сандбек оказался самым настоящим минималистом… А я — лишней… Во всяком случае, в этом здании, — сущностью.

 

Я не стал искать себя в Старой Пинакотеке после того, как не сумел найти себя в Новой, или точнее, модерновой, потому что Новая — это другая, там, в частности, висят импрессионисты, а также Бёклин, романтики и всё такое, но я — хоть и романтик — туда не пошёл, мне вполне в тот день хватило струн Сандбека и деки Кифера, который, кстати, после всех этих поисков германского id увлёкся еврейской мистикой, а может быть, это у него после занятий алхимией, you never know; а я поехал домой, опустил все жалюзи и, выкурив маленький джойнт, лёг в кровать и ещё раз стал рассматривать картины пинакотеки — на этот раз более подробно, пока не перешёл сквозь одну из них в сон.

Сквозь какую именно, я теперь уже не помню.

Назад: 6. И были тогда еще четыре времени года
Дальше: 8. Und ich fasse den plastischen Tag [63]