Книга: Пиноктико
Назад: 5. Домовой с Домагштрассе
Дальше: 7. Последняя тайна воды

6. И были тогда еще четыре времени года

Я проснулся в ателье Дженни. Был яркий солнечный день, рядом со мной лежала моя толстушка, я стал гладить её, и она забормотала: «Когда ты так делаешь, я чувствую себя кошкой…». После чего на самом деле замурлыкала…

Утренний секс сильно отличается от вечернего и чем-то похож на старческий, I guess…

То есть всё происходит, но как-то, не сказать, что совсем бесстрастно… Как будто принял сильный анальгетик или надел презерватив на всё тело — мозг при этом отдельно завернут в целлофан…

Но в этом есть своя coolness, и об этом именно я думал в тот момент… Как вдруг вспомнил, что в одиннадцать утра у меня стрелка в холле «Четырёх времён года»…

Поэтому, хоть я и находился уже в некотором возбуждении… Наверное, именно потому что это было утро, я смог наконец оторваться от Дженни и попробовать понять, как можно спасти своё положение — не потерять лицо, во-первых, а во-вторых — шанс начать зарабатывать деньги… Я всё ещё лежал в кровати, с реальностью у меня всё ещё было туговато, призраки ночи ещё не полностью растворились в воздухе, я видел зигзаги, светящиеся гибкие трубки… Которые кто-то крутил в воздухе ночью, куда-то мы ходили с Дженни, в одну из казарм, там ставили «минимал», «электро»… Крутили огненные трубки…

Но теперь это были следы, наложения, воздух был не чёрный, а наоборот, весь какой-то светящийся, а зигзаги так быстро исчезли, что я не успел испугаться от мысли, что у меня апоплексический удар…

Нет, это были мгновенные такие огненные зигзаги, и как только они исчезли, в голове наступила необыкновенная ясность… Я даже почувствовал себя счастливым в тот момент, просто стыдно признаться, как мало надо для счастья твари дрожащей…

Потом я встал с кровати и, подойдя к зеркалу, увидел, что левый глаз у меня почти сплошь красный… Ну и что, бывает, сосудик лопнул, ничего страшного, подумал я… А дальше — только маленькие красные зигзаги на белом — большей частью — белке…

Зато никаких зигзагов в воздухе я уже не видел… Плохо было только то, что я опаздывал на встречу…

Мой приятель (тот, что не взял меня в прошлом году на работу в Африку по причине отсутствия у меня, с его точки зрения, «хищных рефлексов») предложил мне всё-таки… Для начала не в Африке, а прямо здесь, в Мюнхене, какую-никакую… деятельность…

Мне предстояло курировать малые проекты… То есть я — по крайней мере в начале своей карьеры — не должен был брать на себя ответственность за направление какого-нибудь суперспециалиста, скажем, на «Сименс»… Нет-нет, я должен был найти для какого-нибудь малого предприятия исполнителя совершенно конкретного задания, причём задача моя облегчалась тем, что я устраивал как бы очную ставку, и таким образом, ответственность с меня не то чтобы снималась, но риски минимизировались — во всяком случае, так сказал мне Штефан — мой бывший одноклассник и нынешний мой без пяти минут шеф… Или без сорока пяти минут — именно на столько я не успевал, по моим подсчётам в уме, на эту самую стрелку…

В тот день была первая из таких «очных ставок» — клиента с потенциальным исполнителем… И было бы глупо это дело проспать и навсегда лишиться шансов, которые предоставлял мне мой однокашник… Легче всего ведь сползти, когда кончатся деньги Ахима, в нищету… Стать урчащим уртюпом… Но что мне было делать? Я въехал в гетерогенную зону без машины неделю, что ли, назад или две и теперь, просчитывая в уме варианты достижения цели, я понимал, что достичь гостиницы в срок нереально… А опаздывать на такую встречу хуже, чем на неё не прийти…

В самом деле, пусть уж они тогда разминутся, что ли, работодатель и «работовзятель», выпьют кофе, посидят, может быть, совсем рядом, за соседними столиками… И разойдутся…

И вдруг я вспомнил, что в этом мире существуют такси… В любую зону их можно вызвать… Дженни, кажется, снова уснула… Я метнулся к столику, схватил телефон…

Через три минуты такси стояло подокнами… Я нагнулся было, чтобы поцеловать Дженни, но передумал — чтобы её не будить, сбежал вниз по лестнице, сел в кремовую «тройку» с шашечками и тут только первый раз — сидя в машине и глядя на проплывающие в окне казармы — понял, что просыпаюсь…

Мне было легко на душе, когда я покидал этот серый лабиринт… Наверное, мне казалось в тот момент, что точно так же можно покинуть всё, что угодно, — сон, смерть…

Всё так смешалось за эти дни на Домагштрассе, что я на самом деле чувствовал… Что такси перемещает меня из сна в явь… Или, о’кей, в другой сон… Но не так, как это происходит при работе обычного механизма пробуждения, не мгновенно, но медленно, плавно, растягивая пространство — и вместе с тем удовольствие…

Таксист как-то неуверенно оглядывался по сторонам. Я хотел спросить его, нельзя ли быстрее? Но понял вдруг, что мне нравится эта его неуверенность в казённом лабиринте…

Мы катались, как никелированный шарик в игровом автомате — заехали пару раз в какие-то тупики, я был уже снова уверен, что всё равно опоздал на встречу, и молча сидел, глядя в окошко…

— Ты не знаешь, кто здесь живёт? — спросил меня таксист.

Таксист явно был жителем другого сна… При этом выглядел он довольно внушительно, весил килограмм сто пятьдесят, у него были завитые усы…

— Художники, — сказал я.

— Что, во всех этих домах? — поразился таксист.

— Представь себе. Ну, не совсем живут, у них здесь мастерские…

Мы уже проехали ворота, стали ускоряться, я вздохнул с облегчением…

— Слушай, художники — это же то, что мне нужно, — сказал таксист. — Мне нужна картина в гостиную. Как ты думаешь, можно у них подыскать что-нибудь приличное?

— Смотря что вы хотите, — сказал я. — Думаю, что можно: там столько художников разных направлений…

— Мне нужно, чтобы на картине была изображена охота… Сцены из баварской охоты, понимаешь? Не видел ты там такого случайно?

Я рассмеялся, таксист посмотрел на меня с удивлением. В самом деле, что такого смешного он спросил… Мы уже подъезжали к отелю «Кемпински»… На фасаде развевались флаги, а в воздухе было что-то по-прежнему пьянящее; настроение, которое нашло на меня после утреннего пробуждения, вовсе не исчезло, скорее — наоборот…

Я расплатился с водителем и успел войти в отель ровно в назначенную минуту… Я сразу увидел мою клиентку, точнее, она меня сразу увидела и замахала рукой… Заулыбалась… Это была дама в мехах, довольно экзотического вида, я бы наверняка её узнал, если бы даже она не помахала рукой, потому что Штефан описал её мне… Чёрные волосы спадали на соболиную шубку, на ногах были высокие бахилы — как у проституток… Возраст определить было трудно, ей могло быть и тридцать, и сорок…

Я подошёл к столику, наклонился и поцеловал её руку….

Я никогда никому не целую руку, но тут она сама мне её подставила — протянула в таком положении, — так подобрав коготки, что ничего не оставалось, как чмокнуть…

— How did you recognize me, Mrs. Voronoff? — спросил я, усаживаясь в кресло.

И мы заговорили по-английски.

— О, это было несложно, — сказала она. — Ровно в назначенный час в дверях появился молодой человек с таким — ищущим, я бы сказала, взглядом. Да? Как сказал наш поэт: «Юноша бледный со взором горящим».

— Господина Галински пока нет, — сказал я. — Но он будет с минуты на минуту… Он звонил мне на мобильный, жаловался на пробку…

— Ничего, ничего. Разрешите, я вас представлю своему мужу.

Она махнула рукой, после чего к нам сразу подошёл молодой человек с длинными волосами, в спортивном костюме. Видно было, что он прихрамывает на левую ногу. Он пожал мне руку и сказал на английском: «Джон Морроу. Мне очень приятно. Но я не хочу вам мешать, Вера сказала, что у вас деловой разговор…

Я немного пройдусь, о’кей? Мне надо разминаться». С этими словами он отошёл от нашего столика, но не слишком далеко — в течение всего разговора он ходил кругами по холлу…

— Мой муж — модель, — сказала госпожа Воронофф.

— О! — сказал я.

На столике было шампанское и какой-то десерт, госпожа Воронофф пожаловалась, что приобрела в Париже вредную привычку завтракать с шампанским…

— Джонни недавно сломал ногу, — сказала она, — и теперь разрабатывает. Производственная травма!

— Простите? Вы сказали, что он — модель?

— Ну да, он упал с подиума… Не сдерживайте смех, молодой человек, после шампанского это вредно… Да, вот такой балбес. Но люблю я его, так что мне прикажете делать? Он младше меня, знаете, на сколько?

— На два года? — сказал я, зачем-то показывая эту цифру и на пальцах…

— Смотрите, вот и ваш нерд пришёл.

— Мне кажется, нерды как раз не опаздывают, — сказал я. — Кроме того, нерды — хорошие работники, они хороши для дела, для начальства, это для посторонних людей, ну или, наоборот, для своих близких, согласен, они кажутся занудами, потому что голова у них как раз и занята работой…

— Ладно, хватит его расхваливать, я всё сама увижу. Если только он подойдёт наконец-то к нашему столику, смотрите, смотрите, он идёт совсем к другим людям, вот ведь идиот… И знаете, почему? Он принял меня за проститутку.

— Ну что вы такое говорите, госпожа Воронофф, как можно вас…

— А я вам точно говорю! Вот сами его спросите, если мне не верите, по дороге, чтобы я не слышала… Идите, подойдите же вы к нему, наконец, он уже о чём-то там с ними договаривается, сейчас они его переманят…

Я хотел сказать, что, может быть, это вообще не он, не наш исполнитель, но тут же вспомнил, что об этом ни в коем случае нельзя проговориться… Что я вижу его впервые, так же, как она, Штефан ведь ей сказал, что у нас «софтвеа-фирма», не очень крупная, но только не «Ein-Mann-Unternehmen»…

Слава богу, это действительно оказался Матиас Галински. Удостоверившись в этом, я взял его под руку и подтолкнул в сторону столика госпожи Воронофф.

И вот наконец мы были в полном составе: заказчик, исполнитель, посредник.

Матиас оказался вполне типичным представителем своей профессии: очки, умные полутёмные глаза, белая рубашка. Я бы не назвал его дужем, что-то в нём было всё-таки живое, может быть, как раз эта тоска во взоре, из-за которой госпожа Воронофф прямо с порога обозвала его нердом… Причина этой тоски могла быть связана с его неудачами в карьере — несмотря на то, что за программистами в наше время охотятся бесчисленные хэдхантеры, и все они вроде бы wanted, программисты, этот каким-то образом умудрился уже полгода быть безработным… При этом характеристика с его предыдущего места была безупречной, а Штефан ещё и позвонил туда и выслушал кучу похвал…

Зачем Галински оттуда ушёл? Его сманили огромной зарплатой.

Однако фирма, в которую он перешёл, вскоре лопнула, и он стал искать себе место с не меньшей, чем на последнем месте, зарплатой — это у них такой, что ли, кодекс самоуважения… Такого он больше не смог найти, несколько понизил ставки, но и после этого пока что ничего не нашёл…

Впрочем, вовсе не это могло быть причиной тоски, которая прочитывалась теперь в его глазах… Которая, в свою очередь, могла быть причиной того, что его так долго не берут на постоянную работу…

Такие заколдованные круги — распространённый аттракцион в луна-парке, в котором все мы бродим, никто не застрахован, к тому же, у этого Галински могут быть проблемы со здоровьем, или с подругой, или с её отсутствием… — всё это пронеслось у меня в голове…

Мне слегка нравилась моя новая роль — без пяти минут «охотника за головами»…

Я вспомнил таксиста, который вывез меня из «зоны», и сказал себе: «Вот она — сцена баварской охоты… Ах, если бы я умел это… Взял бы и прямо написал — с натуры».

При этом, я ведь уже писал записки, так что мысль была не такой уж и фантастической…

Но я сейчас не жалею, что пишу не красками, а чёрт знает чем… В результате чего буковки выпрыгивают на экран…

С одной стороны, краски для изображения этакой сцены были бы более чем уместны, но с другой: как бы я поступил со словами, которые произносились участниками комедии?

Компромиссным вариантом мог бы стать комикс, конечно… Но я ненавижу комиксы.

В меньшей степени я ненавижу кино… Но для кино я слишком ленив, и потом — беден…

Так что пусть они пока сыплются на экран, засушенные букашки…

Госпожа Воронофф то и дело поправляла шубку, мех скользил по тем частям ног, что не поглотили её бахилы, казалось, что там — под шубкой — вообще ничего нет… Да и сама шубка казалась сделанной из прессованных вороньих крыльев, что-то подобное я видел у Ребекки Хорн, как бы доспехи из плотно сбитых крыльев, надетые на голое женское тело… Впрочем, относительно госпожи Воронофф я не уверен, может быть, у неё там что-то было всё-таки надето — она не давала это разглядеть, каждый раз подхватывая край шубки, как-то иначе её расправляя… В то же время ассоциация с вороньими крыльями могла у меня возникнуть и без всякой Ребекки, просто из этимологии фамилии, которую госпожа Воронофф не преминула нам раскрыть… Видно было, что она хочет продолжать в том же духе, скажем, перейти к генеалогии, а что делать — видно было, что женщина слегка пьяна, и кто был виноват в этом? Галински, конечно, я-то пришёл вовремя… Хотя, скорее всего, она успела набраться ещё перед моим приходом…

— Итак, мальчики, я перехожу к заданию. У меня в данный момент есть много грузов, которые перемещаются по всему свету на кораблях, это понятно, да? И вот я столкнулась с такой проблемой: службы некоторых портов норовят меня обмануть. Они сообщают на мой запрос, что груз уже прибыл, хотя на самом деле это не так. Вот я и хочу знать, так это или не так на самом деле…

— А откуда вам стало известно, что груз ещё не прибыл? — спросил Галински.

— Рассказываю. Случилось так, что один из грузов вообще никогда не прибыл в порт. Корабль утонул, это грустно, но это бывает с кораблями, это случается… А мне сообщили за десять дней до этого, что груз мой прибыл в Дубай! И я, как последняя дура…

— Что случилось с кораблём? — спросил Галински, хотя я знаками пытался ему внушить: не перебивай клиентку…

— А? Ну, что случается с кораблями… Строго говоря, неизвестно. Но это не имеет никакого отношения к вашему заданию. Если вам всё это так интересно, скажу, что есть одна гипотеза: «водяной монстр».

После этих слов мы с Галински синхронно впали в некую прострацию. Мне кажется, что ещё когда мы шли к столику — когда я сходил к другому столику и повёл его к нашему, — Галински, увидев клиентку, пробормотал что-то вроде: «Вон та баба? Но это ж какой-то спрут…»

И я, глядя, как она поправляет шубу, как она перебрасывает ногу за ногу, не раз об этом подумал, ещё до того, как оказалось, что госпожа Воронофф переправляет свои сундуки морем…

— «Водяной монстр» — это не то, что вы подумали, — сказала она, улыбаясь. — Это такая волна. Гигантская волна, больше любого цунами, сорок, иногда шестьдесят метров в высоту… Одинокая волна… Скала воды… Она вырастает в океане внезапно… Срок её жизни невелик, но за это время она иногда успевает накрыть неудачно подвернувшийся корабль… Во всяком случае, опытный человек, который проводил по моему заданию спецрасследование, склонялся именно к этой версии… На основании спутниковых данных… И пробовал меня в этом убедить, но я до конца не уверена. Может, и так. Я в этом ничего не понимаю, какие-то слова он произносил, «экзотическое решение нелинейного уравнения», есть такое? Вы же математики?

Мы с Галински кивнули.

— И при этом никогда не слышали о «водяных монстрах»?

Мы покачали головами.

— Ну давайте выпьем за моряков того самого корабля, раз уж мы о них вспомнили… Нет-нет, не чокаемся… Ну так вот. Мне нужно, ребятки, чтобы вы всё время проверяли информацию, которую мне присылают порты. Я хочу быть на сто процентов уверена, что груз такой-то и такой-то пришёл в такой-то и такой-то… порт. Или не пришёл — это понятно?

Увидев, как на губах Галински возникает какой-то вопрос… Я незаметно для клиентки показал ему кулак, и он заткнулся.

— И как же, по-вашему, мы можем это сделать? — спросил я.

— Очень просто! Вы должны взломать защиту главного компьютера порта, глянуть в базе данных, прибыл ли мой груз на самом деле, и сообщить это мне. Вот, собственно, и всё. Вы удивлены, правда? Задачка под силу смышленому ребёнку. Ну а для вас это вообще минута дела и пара пустяков…

Я посмотрел на Галински и увидел, что вместо того, чтобы изобразить на лице энтузиазм, он, напротив, совсем потух. Я стал махать рукой снизу вверх — за креслом это не должно было быть заметно госпоже Воронофф… Но, несмотря на мои жесты, Галинский вдруг громко и чётко — голосом обвинителя в суде — произнёс:

— Госпожа Воронофф, вы понимаете, что это — преступление?

Тут я, честно говоря, немного растерялся…

Я ждал, что она сейчас взорвётся… Но она выдержала паузу, и я уже открыл рот, чтобы сказать, что всё дело в языке, который и для нас, и для неё не родной — плавание в этих нейтральных британских водах иногда чревато недоразумениями…

Но я увидел, что всё это не надо говорить… Ещё до того, как госпожа Воронофф прервала молчание. Просто по её лицу. По тому, как вдруг засверкали её глаза — это невозможно описать или для этого нужна другая изобразительная манера…

— Так это же и здорово! — воскликнула госпожа Воронофф.

Галински вжал голову в плечи…

— Не понимаю, — сказала госпожа Воронофф, — неужели вам не хочется через что-то преступить?! Это же самое интересное! Вы посмотрите на себя, ну что это такое, скучный взгляд, в глазах какая-то плесень завелась… Это у таких-то парней! Я предлагаю вам интересное дело! И хорошие деньги! Вы знаете, сколько мне лет? Ну угадайте!

— Около сорока, — сказал я. Причём вполне искренне.

— Как бы ни так! — расхохоталась она. — Мне скоро стукнет семьдесят!

После этого её признания Галински побледнел ещё больше.

— Вы видите, я этого не стесняюсь! — кричала госпожа Воронофф. — Наоборот! Мои года — моё богатство! Вы знаете, сколько я перевидала на своём веку?

— Могу себе представить, — пробормотал Галински.

— Что вы можете представить? Что вы вообще знаете? Вы знаете, что я плавала на атомной подводной лодке? Пять лет, а?

— Туда же таких не берут… — сказал я.

— Каких таких?

— Женщин…

Я бы ничуть не удивился, если бы госпожа Воронофф в этом месте призналась, что она и не женщина, подбросила в воздух парик…

Но этого не произошло…

Однако то, что она говорила, было ещё более абсурдно, дико, громко, и я понял, что следом за Галински впадаю в транс — меня всё сильнее вжимало в спинку кресла…

— … а потом я вышла замуж! — кричала она. — Но не за этого дебила, — она кивнула в сторону своего юного мужа, который продолжал ходить кругами по холлу «Четырёх времён года»… — Мой муж был самый богатый человек в Residential Area… Дом напоминал Зимний дворец… Он умер, к сожалению… И вообще: все умерли, все умерли, все умерли… Я одна осталась, понимаете? Капитаны, с которыми я плавала, русские мужья — а их было четверо, — и все умерли… Матросы… Туда же… Осталась я одна…

Я увидел, что Галински в ужасе озирается по сторонам, и госпожа Воронофф это тоже прекрасно видела, поэтому она не могла отказать себе в удовольствии повторить, существенно увеличив громкость собственного голоса: «Все умерли!»

Галински больше не проронил ни одного слова, я же из чувства самосохранения попытался перевести разговор на другую тему, но госпожа Воронофф схватила меня за рукав, заглянула в глаза и спросила:

— Вы согласны?

Как-то так получилось, что мы сидели с ней рядом, может быть, официант, повинуясь её жесту, передвинул её кресло вместе с ней поближе к моему, я не заметил… А может, госпоже Воронофф вообще повиновались теперь стулья, сундуки, танкеры, танки… Единственная проблема у неё была с синхронизацией… Зачем? — я чуть было не спросил её, но осёкся, подумав, что это вызовет новую сорокаметровую волну…

— Нам надо подумать, — сказал я. — Можно, мы подумаем, скажем, до завтра?

— Ну а что с вами делать. Чиерз, — сказала госпожа Воронофф уже каким-то другим, немного усталым голосом, — телефон мой у вас есть… Если что — звоните… Хоть бы и не по делу… Вы мне нравитесь, молодой человек, чиерз…

Мне вдруг стало её жалко… Сумасшедшую русскую бабу в мехах… Я бы даже не удивился, если бы она подняла себя в этот момент за волосы… Точнее, не себя, а только волосы — если бы она подняла их в воздух без самоё себя…

Ведь это явно был парик, хотя и очень хорошего качества… Мне трудно было представить себе, что там скрывается — не хотелось думать, что лысина… Но вот этот жест — как она поднимает парик, словно шляпу, — я почему-то представлял…

В течение нескольких секунд, прошедших после того, как госпожа Воронофф призналась, что не знает, что с нами делать, на меня накатило что-то вроде «океанического чувства»…

Нет, я на самом деле почувствовал связь этой женщины с Мировым океаном…

Я почти воочию увидел кованые сундуки, которые, качаясь, плыли по волнам в разные части Старого и Нового Света… Сотни, тысячи… Сотни тысяч… Сундуков…

Но самое странное было вот что… Я вдруг понял, что мне хочется её трахнуть! Эту бабу, семидесяти лет, да-да-да… Которой, правда, можно было дать не больше сорока… Причём намного сильнее — захотелось, — чем только что Дженни, в мастерской… Хотя уже прошло, наверное, часа два или три, так что это уже было не утро… Но, с другой стороны, ещё и не вечер… Так что это было смещение в шкале желаний, конечно, мне хотелось чего-то другого… Не может же быть… Всё это проносилось у меня в голове, когда мы с Галински покидали коричневый холл с витражным куполом, потом ещё один, совсем маленький, и наконец крутящиеся двери…

Когда мы вышли из гостиницы и отошли на сто метров, Галински сказал:

— Знаете, зачем ей нужно знать, в какой порт груз уже прибыл, а в какой нет?

— Нет. Зачем?

— Потому что там взрывчатка.

Я кисло улыбнулся его шутке. Ясно было, что заказ мы не сделаем, «пилотный проект», на котором меня хотел испытать Штефан, оказался слишком твёрдым орешком, не по зубам мне… При этом я понимал, что объяснить Штефану всё как есть не получится, потому что официально госпожа Воронофф в заявке на оптимизацию логистики своего концерна, конечно же, не написала, что нам надо будет взламывать систему защиты портовых баз данных…

— …говорю вам, эта баба задумала разнести весь мир, — не умолкал тем временем возбудившийся Галински. Щёчки у него порозовели, я уже плохо понимал, гонит ли он волну или на самом деле… наш хакер-капризуля малость того — не в себе… Или это — ещё один буревестник апокалипсиса? — подумал я, глядя на него…

— Ну так что, будешь делать этот проект? — спросил я как можно более обыденным голосом.

— Вы что, издеваетесь? — остановился Галински.

Я не замедлил шаг и не обернулся. Он меня догнал. Я сказал:

— Почему же. Я вполне серьёзно. Представляешь, какие деньги она нам за это заплатит? А мир всё равно невозможно уничтожить, Матиас. Это всё равно, что наоборот…

— Что наоборот? Создать?

— Ну или, скажем так, построить вечный двигатель. Вот если бы к тебе пришёл сумасшедший и предложил миллион за то, что ты сделаешь ему чертёж его проекта или даже напечатаешь его в газете, в отделе объявлений? Ну что бы ты не взялся за такое, нет?

— Во-первых, мы об этом даже не спросили — о цене… А во-вторых… Хоть бы и миллион… For the world is not enough!

— Уверен? — спросил я.

— Всё, прощайте, — сказал Галински. — Если вам хочется, чтобы вас нашли где-нибудь в канаве с простреленным черепом… Это ваше личное дело… Меня же здесь вообще не было, и я ничего не слышал.

И в самом деле: после этих слов его не стало. Он буквально растворился в толпе, хотя какая такая толпа могла быть в этот момент на Максимиллианштрассе? Но Матиас Галински исчез, это факт, провалился под землю…

А я почувствовал — стоя возле витрины магазина «Tod’s», что сейчас тоже куда-то провалюсь…

Дело было не только в том, что моя карьера кончилась, так и не успев начаться…

Мне казалось, что я стою у витрины магазина, в котором Ахим когда-то — получив первый в своей жизни пятизначный гонорар — покупал одежду, причём он взял меня с собой… Но магазин назывался как-то иначе, такое название я бы запомнил…

Или это не тот магазин?

Вернувшись на какие-то пятьдесят метров, я увидел ещё один магазин одежды… Это был «Boss», его я бы тоже запомнил — если бы мы заходили в него…

Я понял, что это тот магазин, просто потому что, проезжая довольно часто по Максимиллианштрассе, я что-то не замечал этой вывески… Значит, перед этим там был другой магазин… Впрочем, про «Tod’s», наверное, можно было сказать то же самое… Тридцать лет — огромный срок…

And who is Tod’s Boss?

С такими мыслями примерно я подошёл к подземному переходу, который я уже подробно описывал на предыдущих страницах…

Так что теперь можно ограничиться только описанием того, что там показывали в тот момент…

На экране шло видео некоего Джулиана Розефельда… Под названием «Трилогия несостоявшегося»… Третья часть: «Перфекционист»…

Всего было три экрана…

На первом из них человек, совершенно не похожий на Ахима… Я бы сказал, полная противоположность моего отца… Собирал, тем не менее, парашют… Облачался в брезентовый костюм защитного цвета… И шёл уже к дверям, как вдруг раздавался телефонный звонок… И человек возвращался… А потом он решал проверить ещё раз, правильно ли сложен парашют… А тогда уже — и правильно ли он завязал шнурки… И не забыл ли надеть трусы… Он то есть снова и снова расстилал на полу парашют, раздевался и одевался, шёл к дверям, хлопал себя по голове — что-то забыл, ах да…

А на втором экране в начале двадцатипятиминутного цикла видна была пустая кабина самолёта…

Потом тот же человек, что и на левом экране, садился в кресло пилота и начинал переключать тумблеры, основная масса которых находилась на потолке кабины… Это продолжалось все двадцать пять минут… В течение которых на третьем, самом правом, экране тот же самый коротышка готовился к прыжку, занимаясь моделированием…

Комната была завалена всевозможными моделями самолётов, и не только самолётов, книгами по воздухоплаванию…

В центре же комнаты он устанавливал гладильную доску… И сам становился моделью — ложился пузом на доску, расставлял руки, приподнимал ноги… Поза, в которой летит парашютист… Не хватало только облаков… До какого-то момента — пока он не дотягивался рукой, не слезая с доски, до прибора, из которого после этого начинал валить густой пар…

И вот уже комната была заполнена вполне правдоподобным облаком… В центре которого наш герой и парил теперь на гладильной доске… А потом мой взгляд переходил на левый экран — проходя вместе с его рукой по тумблерам на потолке кабины — на центральном экране… А на левом герой вываливал на пол жёлтый парашют… С тем, чтобы снова его собрать, запихнуть в синий рюкзачок, пойти к дверям, вернуться — что-то забыл…

Я долго простоял в «Макс-форуме», три полных цикла, наверное… Или четыре… За это время от экрана к экрану прошли несколько дужей… При этом мне, когда я замечал их боковым зрением, в самом деле казалось, что они выходят из одного экрана — того, что был у меня за спиной, и входят в другой, или точнее, в стекло, которое было передо мной… Три экрана с видео Розефельда были отделены от меня стеклом, от пола до потолка, но я ведь, по-моему, уже подробно описывал устройство этого самого перехода… И даже, кажется, упоминал старину Дирка, но в это время его бесполезно было кликать, и я этого не делал, а просто молча стоял между двух стёкол, глядя на прыжок, который так никогда и не состоялся…

Это видео не было фильмом об Ахиме… У которого на счету были тысячи, если не десятки тысяч прыжков…

И всё же последний его прыжок, хоть и состоялся, но был невидимым… Потому что он прыгнул в шахту… Зачем? Я не знаю… И получилось, что он стал самым невидимым, этот его последний прыжок…

Так что во всём этом можно было увидеть некую синхронизацию внешнего ряда… С моими мыслями об Ахиме… Но я сказал себе: не стоит впадать в паранойю… Просто хорошее видео… В которое можно подставить всё что угодно… И кого угодно… Кого? Да хотя бы того же меня… Я ведь точно так копошусь всю жизнь… И никак не прыгну…

Мне кажется, что именно там, в переходе, в тот день, у меня зародилось ещё не до конца осознанное… Желание навсегда покинуть Мюнхен…

То ли сумасшедшая баба со своими плавучими ларцами меня заразила… Океаническим чувством… То ли видео — я понял вдруг, что, несмотря на парашют, это не об Ахиме, нет, это, конечно же, обо мне…

Зазвонил телефон, я поднёс его к уху и услышал короткие гудки… Я посмотрел на экран и увидел номер госпожи Воронофф… «Я же сказал: до завтра», — сказал я вслух никому…

«О’кей, до завтра так до завтра», — сказал голос за моей спиной, я обернулся и увидел парня в тулупчике… Хотя было тепло, может быть, фён, в общем, очень тепло… Я вспомнил его: это был художник из зоны… Точнее, он точно так же был из зоны, как и я… Он там был в гостях… Я забыл, как его звали, но какое это имело значение…

— Хорошее видео, — сказал он, — правда?

— Правда, — сказал я.

— Особенно когда в конце в его окно влетает самолёт…

— Я не видел никакого самолёта, ты о чём?

— Значит, ты не полностью посмотрел.

— Да нет, я-то как раз полностью, и не раз…

— Ну не заметил, там же три экрана, ты смотрел каждый раз на другой… Хочешь, вернёмся, если ты мне не веришь…

— Да ладно, верю… Не стоит возвращаться.

— А ты прыгал когда-нибудь с парашютом?

— Нет, — сказал я, — или точнее, да… Но я не помню прыжок…

— Что же это ты ничего не помнишь? — засмеялся он. — Как самолёт в комнату влетел, не помнишь, как прыгнул, тоже не помнишь…

— Просто я родился в воздухе, — сказал я. — Потому что мои родители были парашютисты. Они зачали меня в воздухе, и свадьбу сыграли в воздухе, и родила меня мама тоже… В воздухе… Ты мне веришь?

Он больше не смеялся, внимательно смотрел на меня и ждал, что я ещё скажу… Мы всё ещё стояли у входа в «Макс-форум», руки его как бы сами по себе крутили самокрутку, я видел краем глаза, что табачок зелёный… Да и никакой не табачок…

— Вообще-то здесь опасно курить, — сказал я. — Моего знакомого взяли за жабры…

— Да ладно… Скажи лучше, почему же ты сам потом не прыгал? С такими-то родителями-парашютистами?

— Именно поэтому, — честно ответил я. — Эдипов комплекс.

— Тьфу. Как ты можешь говорить такие слова… Ты что, спал со своей матерью?

— Комплекс не означает, что надо делать то, что делал Эдип… Но раз уж ты спросил… Точно ответить я не могу. Потому что я не знаю свою мать, никогда не видел, а так как бывали у меня женщины, которые были старше меня… Вот, скажем, полчаса назад я чуть было не возжелал одну бабушку… Но это неважно… Да, так что делать, если мать нас бросила?

— Бросила тебя в воздухе? — засмеялся художник, передавая мне джойнт…

— Ну чуть попозже, — сказал я, затягиваясь…

— Тогда всё это может оказаться байкой.

— А ты что, поверил?

— Как тебе сказать… У тебя хорошо получается, без тени улыбки… Кто тебя знает? И вообще — кто что знает? Вот знали мы с тобой два дня назад, что снова встретимся?

— Если ты на самом деле поверил в эту историю, ты уж точно поверишь в другую… Пойдём, расскажу, — сказал я.

— А зачем? — спросил Флориан.

— Ты всё поймёшь.

Мы сели за столиком благословенного кафе «Рим», я рассказал Флориану историю своего происхождения, и она ему, как и следовало ожидать, тоже пришлась по душе.

Он пустился в не совсем тривиальные, по крайней мере с моей точки зрения, рассуждения о человеческом теле как «переходнике»…

А переходник бывает «двойником», а бывает «тройником»… Ну и так далее: body painting, новое видео Гюнтера ван Хагена, немецкие солдаты, позирующие с черепами в Афганистане… Сакральные татуировки каких-то пигмеев или полинезийцев…

Мне любопытно было наблюдать за потоком сознания художника, который потом — я в этом почти не сомневался — выплеснется в его новые работы…

 

С тех пор прошло довольно много времени, полгода, год… Я уже не помню, какие это по счёту художники — Флориан и Кристиан, чья мастерская становится мне на время вторым домом.

Наверное, я люблю заглядывать за плечо…

Может быть, я действительно… Не сын Ахима… Вот и перемещаюсь от холста к холсту, как дуж между стёкол…

Я не знаю… Не знаю!

Во всяком случае, мне нравится смотреть, как пишут Флориан и Кристиан…

Особенно Флориан…

Кажется, что по холсту гуляет поток безличной силы, принимающей разные формы…

Может быть, поэтому я чувствую себя в это время… Находящимся в центре циклона…

Есть такие охотники за торнадо… Нет, я не имею в виду картину Альтдорфера…

Я видел передачу недавно… О фриках, для которых весь смысл жизни — оказаться внутри торнадо… Снять его изнутри на камеру…

Они создают специальное оборудование… Один сделал такой… Как бы английский танк времён Первой мировой войны… Чтобы торнадо его не унесло, и он мог в самом центре спокойно снимать — сквозь глазок…

Когда я ложился спать в тот вечер и опускал жалюзи, я вспомнил об этой машине для съёмок, об охотниках за смерчами…

И потом я вспомнил о них, когда смотрел, как рисует Кристиан…

Сам я не художник, но мне хорошо в этих центрах циклонов — я более или менее спокоен, я пью травяной чай, глядя, как всё меняется на холсте — каждую минуту…

Дженни писала совсем иначе, и всё же что-то у них есть общее — с манерой Кристиана…

Наверное, лёгкость, да… Ключевое слово: лёгкость…

Я вспоминаю лекцию Кальвино «О лёгкости» — он приводит там эпизод… О том, как двое ночью спорили о чём-то серьёзном, может быть, это был даже философский диспут… Причём происходил он ночью на городском кладбище… Пока вместо того, чтобы привести следующий словесный контраргумент… Один из собеседников вдруг подпрыгнул и… оказался таким лёгким, что запросто перелетел через высокую кладбищенскую стену, оставив своего визави одного, лишив его дара речи…

Такие притчи помогают, когда я думаю об Ахиме или о Дженни… О том, могли ли они там встретиться? Не отец ли увёл у меня мою возлюбленную? С него станется, с этого проныры…

Было так: я зашёл в «Контрабас» впервые после некоторого перерыва…

Дженни ездила к родителям в Альгой, я, не желая больше ставить пространственно-временные эксперименты… В казармах Домагштрассе… И в то же время ощутив что-то вроде клаустрофобии… в канареечной квартирке Дженни… Вернулся наконец в собственные апартаменты.

Это было не очень весело: призрак отца, особенно по ночам в пустой квартире, немного пугал меня; кроме того, я вообще никогда не любил то, чем он заполнил комнаты, в его выборе вещей была какая-то необязательность, расхлябанность, а иногда наоборот — излишняя прилежность… Целые островки бидермейерского китча…

Впрочем, я недавно читал, что бидермейерский стиль был как раз революционно простым, кто бы мог подумать…

Ну, всё относительно… Кроме того, Ахима оправдывает то, что он был кочевник, воздушный гимнаст, фрик, трикстер…

А теперь ещё и то, что его и вовсе не было… Однако покупать другую мебель, другие люстры, торшеры, коврики…

У меня пока что не было на всё это какого-то драйва, и, таким образом, я жил в квартире, где каждая вещь напоминала мне об отце… А также и о его подружках, об этих моих мимолётных мамочках…

Не говоря уже о фотографиях и видеокассетах… Хотя их я как раз старался не смотреть…

Я ловлю себя на том, что мне не хочется писать дальше… То есть писать о том, что было дальше, зачем мне об этом писать… То, о чём не пишешь, того и не было… Зачем же мне своими руками…

Вспомню-ка я лучше — чуть не забыл — ещё одну встречу с несравненной миссис Воронофф…

Было это так: в один из полудней-полуночей (я жил при закрытых жалюзи и не всегда знал, что снаружи) раздался звонок на мобильный, хотя мне казалось, что мобильный я как раз выключил…

— Вы мне так и не перезвонили, — сказал женский голос по-английски, — что нечестно с вашей стороны и как-то не по-немецки, знаете ли…

— Я думал, что вам позвонил мой шеф, — сказал я.

— Ну да, а он думал, что мне позвонили вы… Ладно, всё это в прошлом. Я звоню вам по другому поводу.

Я не знаю, почему я принял её предложение. Моё одиночество в те дни было, скорее, желанным уединением — я просто отлёживался, как это часто бывает со мной…

Дженни гостила у родителей — как-то долго, но что с того, она до этого очень давно у них не была, — так я думал и периодически уже начинал набирать чей-то номер, но каждый раз давал отбой, чувствуя, что в данный момент мне никто не нужен — из людей…

Госпожа Воронофф же была представительницей какого-то другого рода, дело не в национальности, возрасте, мехах…

Или, если угодно, дело во всём этом вместе взятом, но только всё равно — хоть убейте — я не воспринимал это существо как человека… И наверное, именно поэтому согласился с ней встретиться…

— Что находится в ваших сундуках, госпожа Воронофф? — спросил я, когда мы чокнулись бокалами с коньяком.

— В каких сундуках? — удивилась она.

— Простите, в контейнерах… Ну тех, что плавают по всему свету…

— Ах, вы об этом, — облегчённо вздохнула она. — А я уж было подумала, что вы про тот самый сундук, в котором семейные реликвии… А в контейнерах, ну что в контейнерах, что там может находиться? Бомбы, конечно! Чиерз, мой друг…

Подруга моей бывшей подруги когда-то рассказывала, как она вывезла из Амстердама целый ворох таблеток, марок, пакетиков с травой и грибочками…

На вопрос полицейского в Мюнхенском аэропорту, что там у неё, в сумке, она сказала: «Наркотики и взрывчатка!», после чего полицейский покрутил баварский ус, заулыбался и махнул рукой: проходи, мол, милая, проходи…

— А зачем? — спросил я. — Зачем вам столько бомб, по всему свету? Вы хотите взорвать этот мир?

— Не совсем, мой друг, не совсем… Я хочу только сдвинуть его ось. Всего на каких-то полсантиметра… Зачем? После этого наступит… Рай!

— Могу себе представить… Нас затопит или, наоборот, всё испарится, белковой жизни не будет…

— Ну так и чем плохо?

Я чуть было не поддался на её розыгрыш, но, глянув неожиданно прямо в глаза, понял, что всё это — русская шутка, от начала и до конца, а в контейнерах на самом деле…

Водка, икра, меха или что там полагается сплавлять русской купчихе…

После этого наш диалог приобрёл характер такого… Маппет-шоу с психиатрическим акцентом, я бы сказал… Попробую его воспроизвести, хотя бы и приблизительно…

— К тому же это только одна из гипотез… А я больше склонна верить в другую, согласно которой мы тогда все вместе — sic! — перескочим в параллельный мир… Вы помните, за что на самом деле сожгли Джордано Бруно? Его сожгли за то, что он хотел выдать множественность миров! Потому что если бы все узнали то, что узнал Бруно… Что в любой момент, понимаете, в любой момент каждый может оказаться в параллельном мире… Вы меня слышите?

Слушая её, я ел свой горячий шоколад — фирменное блюдо «Четырёх времён года», правда, в моей чашке он уже совсем остыл… В холле было довольно сумрачно, лампы горели вполнакала, сквозь витражный купол над нами, казалось, просвечивал новый день…

На самом деле там, вверху, за гигантским цветным колпаком, под которым мы сидели, были электрические лампы, но мне вдруг показалось, что там небо, и, значит, снаружи наступил новый день…

Я бы не удивился, если бы так и оказалось, когда я взглянул на часы…

Но на часах я увидел цифры: «22».

— Детское время, — заметила госпожа Воронофф.

Её английский муж-модель спал в номере или, во всяком случае, там находился, а ей, стало быть, захотелось побеседовать с другим молодым человеком…

Может быть, её муж и правда полный дебил, больший даже, чем я, и Вере просто не хватает общения в нашем сонном городе… Неужели ей на самом деле семьдесят лет? — думал я, а она тем временем продолжала вещать:

— …а что вы скажете о теории суперструны, мой друг?

— По-моему, её уже похоронили, нет?

— Вы заблуждаетесь. Эта струна проходит сквозь земную ось… Я просто хочу попробовать на ней поиграть — почему бы и нет? Вы думаете, что я сумасшедшая? Ну признайтесь? — и она игриво засмеялась…

— Ну что вы, миссис Воронофф… Вы даже не представляете, как я вас понимаю. У меня сейчас было такое выражение на лице — вы его, наверное, подметили — просто потому, что в глубине души у меня шевельнулось подозрение…

Я замолчал и уставился миссис Воронофф прямо в глаза.

— Какое? Ну не томите!

— Не вы ли виновны в гибели моего отца?

— Да вы что? Я не имела чести знать вашего батюшку…

— Во-первых, вы могли его знать — его многие знали, во всём мире… Просто вы не знаете, что я его сын… Впрочем, я это тоже не знаю со стопроцентной гарантией…

— Понимаю, — кивнула Вера…

— Но и это не обязательно было вам знать, чтобы его убить…

— Объясните поподробнее, я что-то вас не догоняю, мой друг, возраст, знаете ли, берёт своё…

— Дело в том, что мой отец во время трюков частенько подталкивал этот шарик. Но он умел это делать таким образом, что Земля не сходила со своей оси и, кроме того, ускорение было микроскопическим… Ровно таким, чтобы все лишились дыхания, а он при этом не лишился жизни… Но вот в последний раз он не вписался в расчётное пространство-время… Иначе, как непредвиденным толчком, который мир получил в тот момент в обратном направлении, я не могу это объяснить… Сейчас я вам скажу точную дату, время, а вы, если вы честная женщина, признаетесь, не взрывали ли вы в это же самое время свои сундуки….

— За кого вы меня принимаете?

— Как за кого? За чёрта!

— Но я ведь женщина, молодой человек…

— Ну и что? Набоков — русский писатель — написал «Сказку», помните? Там женщина — чёрт! Фрау Отто. Не читали?

— Нет. Но, судя по всему, чёрт там немец или немка… А я русская женщина. Православная. Так что ваши подозрения смехотворны… Да вы знаете, как переводится моё имя?

После этих слов госпожа Воронофф достала из-под шубки сверкающий нательный крест и помахала им в воздухе…

— Давайте в карты лучше сыграем, — сказала она. — Вы, правда, не умеете в преферанс, да?.. Мужа-то я научила… Но он спит, так бы мы сыграли втроём… Но ничего, вдвоём тоже можно — «с болванчиком»…

— Вы знаете, я, наверное, пойду, мне пора…

— Да не обижайтесь вы! Болванчик не вы!.. Так по-русски называют dummy…

— Так это я и есть…

— Ну что вы…

— Так или иначе, но мне пора… И потом, слишком много русских оборотов для меня за один раз… Боюсь, я их не запомню, и ваш урок пропадёт даром… А это было бы обидно.

— Ладно, — сказала госпожа Воронофф, — просто сдвиньте колоду… И идите. Я посижу ещё немного тут, пораскладываю пасьянсы, — она протянула мне колоду карт, я сдвинул её ногтем и собирался покинуть наконец холл гостиницы… Но тут как раз в этом самом холле показалась фигура высокого юноши с бледными длинными волосами… Это был проснувшийся муж госпожи Воронофф… Он слабо махнул мне рукой, подошёл к своей жене из-за спины, хотел, наверное, её по-детски напугать, но она обернулась и сказала:

— Джонни, ты не спишь?

К моему удивлению, Джонни был совсем другим, то есть не таким, каким мы его увидели с Галински, когда он расхаживал по холлу и разговаривал как бы сам с собой, хотя на самом деле, насколько я помню, можно было заметить проводок, который болтался у его головы, или, скорее, угадать — заметить в этом сумраке вряд ли… Я это запомнил, потому что проводок мобильника как бы замыкал образ: «муж-модель, на пятьдесят лет младше своей жены, очевидно, дебил — упал с подиума, но красивый дебил, потому что с подиума упал — модель…», а на этот раз проводка не было, я не знаю, в этом ли было всё дело, только это был уже совсем другой Джонни… В нём не чувствовалось никакого такого респекта к своей великовозрастной партнёрше…

— Вера, сколько можно болтать? — раздражённо сказал он… И она сразу оставила карты и попыталась его обнять, но он сбросил с себя её руки…

— Sweetheart? Why are you so angry? — сказала она.

— Fucking Germans…

— Tc-c… Ты забыл, что наш собеседник немец и при этом не факин…

— Он девственник?

— Джонни! Я что-то не слышала от тебя, чтобы ты ругал немцев… Простите, мой друг, — сказала госпожа Воронофф, поворачиваясь ко мне, — Джонни просто не в духе… Он ничего никогда не имел против ваших соотечественников, поверьте…

— Да у них даже льда нет!

— Как это нет?

— Так. Во всей этой грёбаной Германии в гостиницах нет льда, даже в «Кемпински»… Просто ужас какой-то, я просыпаюсь, мне хочется пить, я иду к горничной, прошу колу… И она выдаёт мне колу без льда!

— Ну ты бы попросил у неё лёд, милый?

— Я просил! Она говорит: нет, весь вышел, растаял, фак…

— Ну успокойся, маленький… Когда мы расширим нашу деятельность, лёд будет везде, вот увидишь…

Примерно после этой фразы я, насколько помню, раскланялся наконец и пошёл к дверям сквозь совершенно пустой кафе-холл… Только ночной портье стоял за стойкой, он не шевельнулся, увидев, что я ухожу, но, может быть, нажал какую-то кнопку, двери выпустили меня…

Причём когда из вертящейся двери я попал в тёплую весеннюю ночь, тогда как входил в ту же дверь из холодного ноябрьского вечера… То так как дверь представляла собой вращающийся цилиндр, разделённый на четыре равных сектора, я подумал: не потому ли название «Четыре времени»…

Или дело не в гостинице, а в нашем предгорье, времён года у нас на самом деле не четыре, а двадцать четыре… Томас Манн так и писал… Или у него это было о Давосе? Но к Мюниху точно так же относится, и вот я шёл теперь по какой-то майской ночи, хотя, пока не стемнело, был промозглый ноябрь, пешком… Машину потому что оставил чёрт знает где, решив, что на Максимиллианштрассе я точно не найду парковку…

Миновав Променаденплац, я немного задержался возле огромной серебристой фигуры Монжела… Мне захотелось сдвинуть ногтем рифлёный памятник — Монжела был составлен из слоев, как только что колода карт госпожи Воронофф…

Не то чтоб он мне так не нравился, скорее, даже наоборот… Кажется, в галерее Барбары Гросс я познакомился со скульптор-шей, которая его изваяла, если это слово здесь уместно…

На вернисаже были представлены её другие, не такие монументальные работы…

Она между делом лепит маленькие фигурки — сантиметров пятнадцать — двадцать высотой… Одни были раскрашены, другие белы… И стояли за стеклом…

 

— И кто они, эти человечки? — спросил я…

— Сами заказчики, — сказала Карин. — Вы тоже можете себя заказать…

— А я и так… Знаете, в детстве меня даже называли… А сколько это будет стоить?

— Восемнадцать — двадцать тысяч.

— Я подумаю, — сказал я.

Я хотел рассказать ей свою историю, но решил, что это будет как-то по-идиотски… Мне хотелось в тот вечер вести только лёгкие светские беседы…

— Понимаете, сейчас, перед приездом Бенедикта XVI, на Мариенплац можно купить его фигурку за сорок евро, — сказал я. — И хотя я понимаю, конечно, разницу между искусством и ремесленной работой, но, согласитесь, Папа всё-таки… И странно при этом, что Папа будет выступать на Мариенплац, стоя на балкончике, а за углом будет стоять ваш Великий секуляризатор… Как вы его сделали, если не секрет?

— Вы имеете в виду памятник Монжелы? Это результат работы программы, которую специально для меня написали… Ну, или усовершенствовали… Но так существенно, что можно сказать — написали… Я собрала всю имевшуюся в мире информацию о внешности графа — не только немногочисленные портреты, но и словесные описания современников, кроме того, я сделала фотографии всех ныне живущих наследников, с каждым из них я встречалась по отдельности, сканировала содержание семейных альбомов… Короче говоря, сложила вместе всё, что можно найти, а потом, что ли, взяла из этого всего — интеграл… Вы меня понимаете?

— Я учил математику, — кивнул я. — Даже помню, что такое суммы Дарбу… Ваш граф больше похож на неё, чем на интеграл… Хотя если смотреть на него в профиль…

— В общем, то, что вы теперь видите, я, как говорится, высвободила… Из единой алюминиевой глыбы… С помощью пятиосного фрезерного станка. В процессор которого были заложены результаты интегрирования и сканирования… Я как будто напечатала графа в воздухе серебрянкой — на трёхмерном принтере!..

— Здорово, — сказал я. — Сама идея…

— Можно ли придумать что-то ещё более объективное, я не знаю. Но почему-то многим, в частности зелёным, резко не понравился мой алюминиевый граф, они заявили, что он был нужен на старинной Променаденплац как зайцу стоп-сигнал, требовали сноса… Вы бы их не поддержали?

— Ни в коем случае, — сказал я. — Хотя бы потому, что я, в отличие от своего отца, не член партии зелёных… И вообще: мне нравится ваш белый великан!

Кстати, фигурки, которые стоят у Барбары Гросс, совсем другие, ничего общего, простой реализм, комичность которого только в размере… Хотя и здесь что смешного… Дюрер не раз вписывал семью заказчика картины в холст — этакими гномами… Многочисленных членов семейства Паумгартен, к примеру…

Слишком дорого, а так бы я заказал ей себя, почему бы и нет… А потом подбросил бы в тот же самый бункер… Где теперь бар «BZW»… Просто забыл бы на столике… И Пиноктико зажил бы собственной жизнью… Телефон Карин Зандер у меня где-то был… Если потерялся, можно спросить у Барбары…

Нет, дороговато всё-таки… Я проживаю деньги отца — их совсем не так много, и что будет потом, неизвестно… Надо бы успеть вернуться в университет, пока есть деньги… Потому что потом их надо будет как-то зарабатывать…

Ну да… Но зачем сейчас об этом думать?

Я разыскал свою машину и поехал домой, по дороге включив диск DJ Shadow — подходящая мне показалась тема для предрассветного драйва:

Such tales fill page upon page with enough ink

To flood a thousand valleys, and drown the tallest tree,

But there is one tale, that as yet been told

The story of…

Когда, добравшись наконец до своей постели, я уснул, оказалось, что я плыву по морю, запертый в чёрном ящике… Я не знал, кто я, что я… В голове шевелились догадки: я — картина, которую украли, но не смогли продать… Я — оружие, которое… решили сдать подобру-поздорову…

Темнота, плотно окружавшая меня, обрела вдруг другие качества…

Может быть, это была нефть…

Я окунул в неё палец и понюхал… Нет, это была не нефть… Скорее, чернила или какая-то кислота…

Я стал выгребать в ней какую-то нишу, в этой темноте, и, кажется, мне это удалось, я очутился в холле «Кемпински»… При этом я по-прежнему не мог понять, who I am…

Ну да, во сне меня всё ещё иногда волнуют такие смешные вопросы…

Я запомнил также, что под куполом холла гостиницы появился отец…

Впрочем, это мог быть и совсем другой купол… Вчера я об этом подумал, когда вспоминал сон на трамвайной остановке, глядя на светящийся плакат-рекламу… Там были изображены два старичка, сидящих где-то в Альпах на лавочке… На берегу озера, а высоко над ними раскрылся гигантский пляжный зонтик со словами «Versicherungskammer Bayern».

И вот этот зонтик напомнил мне купол отеля «Кемпински»… А потом ещё один — купол, — который я как раз и видел в здании «Versicherungskammer Bayern», на выставке Ильи Кабакова, — где я был ещё со Штефи… Там в разделе «нереализованные проекты» был такой купол, он лежал на земле, на боку, а потом я вспоминал о нём, глядя на витражный — в холле отеля «Кемпински»… Между отелем и зданием «Versicherungskammer Bayern» всего двести или триста метров, так что купол вполне мог перекатиться… И дальше — в мой давешний сон…

Так что, скорее всего, отец завис в воздухе всё-таки под куполом «Четырёх времён года», а не «Страховой компании Баварии»… «Зачем тебе быть моим сыном? — спросил он. — Поверь в то, что я тебе сказал, поверь в это до конца, всем сердцем». — «Но что ты мне сказал? — спросил я. — Один раз одно, другой раз другое… Картина, гранатомёт…» — «Неважно, это всё неважно. Главное — что ты не мой сын, понимаешь, не мой сын…».

Проснувшись, я подумал, что теперь с этим всё ясно. Мэсседж из подсознания такой: я, дескать, не сын своего отца, происхождение моё покрыто мраком… А значит, и конец будет не обязательно таким, каким я его представлял себе с детства… Вот и весь мэсседж, собственно говоря… А там… Нарисованный гранатомёт, или картина, ставшая оружием возмездия… Это уже неважно…

И я снова уснул… И снова поплыл по волнам Океана… Только теперь уже не в сундуке, а в кусочке льда, как муха, я был впаян… Там, у Кабакова, кстати, были костюмы и декорации к какой-то мушиной опере, происходящей на коммунальной кухне, и теперь эти огромные мухи висят по всему городу… Ну то есть плакаты с ними — чередуясь с зонтиком «Страховой компании Баварии»…

Во сне я был частью хоровода вещей… Это был круговорот разных явлений: гипотезы, которые роились у меня в голове наяву, во время нашего разговора, теперь получали иллюстрированные приложения… И я почему-то сейчас уверен, что во сне меня посетила правильная догадка о сущности деятельности госпожи Воронофф и К°… И почему фактор времени так важен в её таинственной логистике… Но ясно, что я забыл, проснувшись… что там гоняет по волнам от материка к материку эта госпожа, тонны замороженной рыбы или просто куски льда — я не могу сказать с полной уверенностью… Вряд ли бомбы… Но лёд — почему бы и нет? Кто знает, может быть, у снов единая эхо-логическая система, поэтому я и вспомнил теперь, как плыл в кусочке льда… Который возник из ночной жалобы Джонни на то, что ему дали колу без льда в отеле «Кемпински»…

Назад: 5. Домовой с Домагштрассе
Дальше: 7. Последняя тайна воды