Книга: Пиноктико
Назад: 1. Введение в блог бастарда
Дальше: 3. Заговор вещей

2. Нарушение закона об отражениях

Я говорил, что в моей компании появилось несколько тёзок? Пришёл черёд рассказать о первом.

Йенс № 1 — выпускник Академии искусств, автор и исполнитель перформанса «Ивл Канивл», с которым он и разъезжает по всему свету. Я увидел его впервые в «Атомном кафе», в Мюнхене: он танцевал в майке из американского флага, похлопывая себя по бокам и по ляжкам, на фоне белой стены, заляпанной красной пятернёй… Потом, когда он уже не танцевал, а кочевал по залу со своей неизменной улыбочкой и пузырьком пепси, я подошёл к нему и спросил, почему он сделал такой перформанс? Ивл Канивл ведь каскадёр — я подумал об Ахиме, который так подрабатывал… Не прыгал на мотоцикле через десятки машин, нет…

Ахим делал другие трюки, но всё равно: каскадёрствовал…

Йенс пожал плечами, улыбнулся и сказал, что этого он не знает, почему, зачем… Но после окончания Академии только и делает, что этот перформанс…

Первое время после знакомства, встречая Йенса, я иногда спрашивал у него, что новенького… Йенс каждый раз расплывался в довольной улыбке (этот мой тёзка полный, у него есть двойной подбородок, не говоря о животике… Замечу, что остальные Йенсы весьма худощавы, включая того, кто всё это зачем-то записывает) и произносил: «Ивл Канивл!»

А потом в статье о Йенсе в журнале «Неон» кто-то написал: «Талант — вот главная новость!»

Так что, в самом деле, что за глупые вопросы? Зачем умножать перформансы?

Хватит уже, что Йенсов и без меня — целых три… Одного я описал, до второго и третьего ещё дойдёт очередь… Но может быть, начать надо было бы всё-таки с себя?

Ну, что мне сказать… pro domo… Я не закончил университет, может быть, я туда ещё вернусь, но будет ли это мой прежний факультет — математической лингвистики — или другой какой, я пока не знаю. Я в академическом, б…ь, отпуске, так что оставьте меня, пожалуйста, в покое… Ничего я не делаю… Или всё сразу, в зависимости от настроения… Отпуск мой — академический — слегка затянулся, хальт… Но разве я один такой? Скорее, я — правило, чем исключение… Надо только вовремя вернуться, если я хочу работать по специальности… Ясно же, что скоро машины начнут сами писать свои языки… А тогда получится, что три года жизни пошли насмарку…

Но пока у меня нет желания возвращаться из «академки»…

Стало быть, в тот вечер я ехал на перформанс Йенса, на 19-м трамвае по Максимиллианштрассе.

Мне важен сейчас только тот момент в трамвае, при выходе из трамвая… Но, чтобы закрыть тему первого Йенса (Йенса-карикатуры на моего отца — ведь мой отец иногда подрабатывал каскадёром… Играл роль пронзённого стрелой — он читал мне во сне стихи Гейне, которого вчера кто-то в «Süddeutsche» назвал «единственным немецким easy-rider’oM», но меня куда-то снова заносит… Хотя Easy-Rider и Evel Kanievl — не одно ли и то же?)… Короче говоря, Йенс в тот вечер добавил к своему перформансу несколько новых деталей. Во-первых, он пританцовывал перед треножником, на котором он грилил куски мяса, а во-вторых, рядом стояла тумбочка со стареньким телевизором, на экране которого шли «Страсти Христовы» Мела Гибсона…

Я машинально смотрел на Йенса, который тряс своими телесами в майке из звёздно-полосатого флага и в сотый раз пытался угадать, какая картина была в принявшем меня в свои объятия «бункере»… Когда я туда упал — что там лежало?.. Если вообще там была какая-то картина — отец не успел мне это рассказать… Я решил найти его старого друга Феликса Шварцхольцера, чтобы его расспросить про тот период — а вдруг… В общем, ход мыслей мой был прежним, я думал о приёмнике для картин, об Ахиме, о том, была ли в его шутке доля…

Но был в тот момент и ещё один пунктик… Из головы у меня не шёл тот самый тип, которого я встретил в трамвае… Тот самый тип, который за несколько дней до этого светил перед нами своей голой жопой и длинным татуированным х…м… Это был тот же самый тип, я узнал его, естественно, не по татуировке — в трамвае он был не наг…

Но нагл… Да и что там у него на х…е было изображено, я тогда не успел разобрать… Может быть, это были боевые шрамы… На теле ведь у него точно были шрамы, а не татуировки…

Частые-частые такие, синие штрихи, я, по-моему, писал, что он был весь испещрён ими, как штрих-кодом…

Но теперь я этого не мог видеть, потому что он был в одежде — брючки цвета сыра с плесенью, растянутые в коленцах, серая рубашечка, рюкзачочек… Всё это я увидел, обернувшись…

Обернулся я, чтобы увидеть воочию обладателя коричневого пальца с чёрным ногтем…

Который опередил мой палец и нажал на кнопку…

Было так: я хотел нажать на кнопку, дать водителю знать, что хочу выйти на следующей остановке, возле «Макс-форума»… Потому что я хотел зайти туда — меня пригласил толстый Йенс на очередной свой перформанс, при этом программа была большая, современный балет за стеклом, а по эту сторону должны были быть роботы-диджеи… Да так оно и было, винил в тот вечер ставили железные дровосеки… Поэтому я хотел нажать на красную кнопку… Чтобы трамвай остановился на следующей… Но в момент, когда мой палец уже фактически её коснулся (я всё делаю медленно и на кнопки тоже нажимаю всегда в некоторой задумчивости, не уверенный, что на самом деле хочу выходить на следующей, вот и в тот момент я думал: зачем мне в очередной раз смотреть перформанс Йенса? Но я вспомнил, что там будет ещё много всякой всячины, к тому же Йенс обещал, что в этот раз «Ивл Канивл» будет с какими-то наворотами, поэтому я искренне хотел коснуться кнопки, более того — её нажать… Но меня опередили… Причём сделали это грубо)… Возле моего пальца вдруг возник чужой палец, оттолкнул мой и нажал на красную кнопку, которую я собирался на…

Первая мысль была: палец принадлежит слепому…

Но тут же я подумал: а как он тогда мог увидеть кнопку?

Впрочем, слепые могут на ощупь… знать весь трамвай… Всё это пронеслось у меня в голове и напоследок — вопрос: а могу ли я видеть его, если он слепой… Да, я помню, что не сразу обернулся, как будто предчувствуя, что там стоит это чудовище…

Я мгновенно его узнал, мне не понадобилось даже переводить взгляд на его собаку…

Мне стало не по себе… Почему этот тип должен был входить в Изар именно в том месте, где мы сидели? Почему он должен был нажимать, отталкивая мой палец, ту самую кнопку, которую я нажимал? Почему?! В трамвае было ещё штук двадцать таких же красных кнопок — на каждом поручне… Нет, ну зачем ему было на неё нажимать, если это делал я? Какая разница, кто на неё нажмёт, результат-то один, впереди загорится красным надпись: «Wagen hält»…

Так делают дети, подумал я, детям важно самим нажать на кнопку, они просят «дай я, дай я нажму»… Потому что вряд ли он слепой: даже если он случайно — вслепую — выбрал для купания именно то место, где мы сидели, он бы тогда не стал просить у нас прощения — он бы нас не увидел…

А теперь он шёл передо мной по Максимиллианштрассе… Перед лицом он держал мобильный телефон — одной рукой, а пальцем другой — нажимал на кнопки… Писал SMS, очевидно, потому что к уху он телефон так и не поднёс… Если это вообще был телефон, а, скажем, не пульт дистанционного управления…

Он шёл по Максимиллианштрассе с большой белой собакой, нажимая на кнопки, наверное, всё-таки телефона, который он держал перед собой… Может быть, я и раскусил его в тот момент, может быть, это был сумасшедший, который думал, что в руке у него пульт remote control и он управляет всем в округе… Поэтому он и оттолкнул мой палец в трамвае — от кнопки, — потому что на кнопки имел право нажимать только он…

Обо всём этом я продолжал думать уже под землёй, в «Макс-форуме», глядя, как Йенс в звёздно-полосатой майке пританцовывает у дымящейся шашлычницы…

Может быть, он всё же слепой? — думал я… Ну не может взрослый человек вот так оттолкнуть чужой палец, чтобы самому нажать на ту же самую кнопку… Хотя если он сумасшедший…

Но почему он и в воду входил там, где был в тот момент я? Что, если его «перформанс» — бомжа, а не толстого Йенса — никак не был связан со Штефи, — как я подумал после того, как она чуть не спровоцировала меня на драку с бомжем…

«А что, если…».

Но в случае, если бы я додумал тогда эту мысль до конца, я бы с неё и начал свои записки…

Нет, я ощутил эту мысль, пощупал… Но словами передать её, наверное, нельзя…

Словами вот что можно сказать: я почувствовал, что этот бомж даже не житель другого мира… Но что он — результат накладки… Пересечения разных миров…

Я вспомнил «Соглядатая»… Но тут же понял, что это слишком нелепая инсценировка, в это просто невозможно поверить… Это ведь был не Смуров, в котором, хоть и скрепя сердце, можно было бы признать под конец себя самого…

Это был человеческий зверь, даже не питекантроп… Полная противоположность всего, чем напичкана моя голова…

Кто-то может возразить — как раз проекции бывают диаметрально противоположными…

Я не буду спорить, в стереометрии и в психоанализе я не слишком силён. Но за то, что в этом типе я не увидел себя — за это я ручаюсь… Я, скорее, просто вспомнил про Смурова… И сразу сказал себе, что это не я… И тогда я подумал… а не мой ли это отец? Я имею в виду не Ахима, конечно, а неизвестного мне биологического отца, если Ахим перед смертью сказал правду…

Эта мысль шевельнулась у меня ещё когда я шёл за ним по улице… И на другой стороне заметил огромную рекламу нового сорта пива Löwenbräu: «Urtyp — Vollmundig mit Charakter!» — было там написано огромными буквами…

Это была подсказка — мне, потому что, попав ко мне в голову, «Urtyp» сразу превратился в «Urvater»… А после этого осталось только отбросить приставку «иг»… Что я и сделал — точно так же, как это делают, решая уравнения методом «подстановки»…

Какие-то мысли пронеслись после этого сквозь мою голову… Слишком быстро — как Изар сквозь Мюнхен… То есть этот питекантроп перешёл с Максимиллианштрассе прямо в мою голову и… Точно так же, как он выталкивал меня из меня самого — в наружном мире, он стал выталкивать Ахима — из моей памяти…

У меня перед глазами разыгралась вдруг сценка, которую я увидел, когда был ещё маленьким мальчиком… Мне было шесть или семь лет… Отец взял меня с собой в тренировочный поход, причём это было не в Альпах — это я точно знаю, но где именно было, не помню… Пиренеи, Гималаи, Анды?.. Я не помню, но это не играет роли… Просто клочок каменистой суши перед пропастью, какая разница где…

Несколько дней мы жили на этой стартовой площадке, я, отец, его тогдашняя подруга-трюкачка, её маленький сын… Такой же примерно, как я, может быть, на год старше…

Сейчас мне, правда, кажется, что там были и другие люди, может быть, это и так, но я их не запомнил… Сцена, которую я заново увидел, стоя в «Макс-форуме» и глядя не только сквозь стекло, но и сквозь всё, что там было за стеклом, — сквозь балет…

Хотя, может быть, каким-то случайным движением один из танцоров и выдернул из моей памяти эту сцену… А не только Уртюп, который, в отличие от танцоров, отнюдь не был статистом — он чуть не занял в памяти центральное место отца…

Я как бы заново открыл глаза, проснувшись ни свет ни заря на расстеленном брезенте, рядом с мальчиком, имени которого я теперь не вспомню… И увидел отца, расхаживавшего по-над пропастью… И там же стояла его… Магда?

Пусть будет Магда… Отец то и дело наклонялся, подбирал что-то с земли и бросал вниз… Но оттуда дул сильный ветер, и то, что он туда бросал, возвращалось назад…

Магда смеялась — я видел… Я не выдавал себя, и они не знали, что я проснулся, когда они поворачивались в нашу сторону, я просто прикрывал глаза… Почему? Мне показалось, что они хотят это сделать, пока мы спим… Замести следы…

Отец пытался сбросить с площадки разбросанные там розовые штучки… Которых не было видно ещё вчера… Очевидно, они лежали под их расстеленной палаткой… Их накопилось много за эти три дня…

Но ветер возвращал их… И тогда отец сделал вот что: он поднял с земли маленький камешек, положил его туда, раскрутил, как пращу и кинул… И на этот раз ничего не вернулось…

Так же Ахим поступил и с остальными… Это было очень странное зрелище, и, по-моему, с какого-то момента я понимал, что именно отец сбрасывает вниз… Хотя понимал ли я, для чего нужны были эти штучки?

Я смутно помню, что, просыпаясь ночью, я слышал сдавленные стоны или шорохи, доносящиеся как бы из пропасти… Гнездо Магды и отца было расположено гораздо ближе к краю, чем наше с Михи — вспомнилось его имя… Но что там происходило, я, конечно, не видел, и когда я смотрел, как отец раскручивает камешки и бросает их в пропасть, я, скорее всего, напрямую не связывал эти предметы с тем, что слышал во время ночных пробуждений…

Просыпаясь ночью, я быстро увлекался совсем другим — надо мной было такое небо, какого больше нигде и никогда… Было страшно — так близко и так ярко оно провисало… Звёзд было так много, что, когда одна из них срывалась, казалось, что чёрная материя сейчас окончательно порвётся — наступит какой-то немыслимый, сиреневый день…

Я жмурился, снова открывал глаза, синие угольки срывались так часто, что я уже к этому привык, хотя вначале боялся… Ну да, я хотел пойти к отцу, но слышал там стоны и не шёл…

Это звучит слишком эпично, я понимаю, но это же так и было: я боялся звездопада, но не мог перебежать к отцу, потому что там, где он лежал с Магдой, была пропасть, в которую можно было легко ступить в темноте…

Я спрашивал отца, не могут ли звёзды в нас попасть, но днём спрашивал, на следующий день…

И вот теперь, переживая заново то, что я видел в глубоком детстве… Стоя в подземном «Макс-форуме», я думал о том, что сперма отца могла иметь ко мне такое же отношение, как камни…

«От кого же я был рождён? — думал я. — От отца родного или непосредственно от матери-и…».

«Есть же теория «панспермизма», которая говорит о том, что жизнь на Землю принесли метеориты или что-то в таком роде…

Но она, вроде, была опровергнута, когда открыли жёсткое космическое излучение… Или не полностью опровергнута?»

Может быть, по этой причине туда и пролез Уртюп…

Как посредник между протоматерией и Ахимом…

Пока ещё он там был не один, он стоял рядом с Ахимом, но того и гляди — казалось — толкнёт Ахима в пропасть… после чего займёт его место…

Чтобы это не случилось, я заказал себе тройную порцию водки со льдом, закрыл глаза и стал тереть виски…

Это помогло… Точнее, это помогло вспомнить что-то похожее на наскальную сцену… Но гораздо более красивое… (И романтичное, да? Na und? Я — последний романтик…) Вспомнить то, что вытеснило бы наконец из головы предыдущее воспоминание… Просто заняло его место и всё — механизм замещения… Щёлкнул… И я увидел, как отец вкладывает камушек — точно такого размера… Но не в презерватив… А в резиновый наконечник волана…

Где-то не в горах, а теперь уже во Флахландии, может быть, в Гамбурге, в тот день был сильный ветер, и мы не могли с ним играть в бадминтон, волан уносило чёрт знает куда…

Точнее, я не мог, Ахим-то умудрялся его принимать, но я, в отличие от отца, не умею летать…

А когда отец положил туда камушек, волан стал двигаться по чёткой траектории… Тютелька в тютельку… Ветер теперь был — не помеха… Но так далеко воланчик стал теперь летать — хоть и плавно, и предсказуемо, что мы с Ахимом — теперь мне уже было лет двенадцать — стали расходиться друг от друга…

Всё дальше и дальше… Пока Ахим не предложил вообще… Стать по разные стороны дома, во дворе которого мы с ним играли, не помню я, в каком городе… Дом был многоэтажный, пять или шесть…

«Жди, — сказал он, уходя в соседний двор, — сейчас прилетит».

Я стал ждать и действительно увидел, как над крышей пролетел… Этакий ангелочек…

Волан был тогда с настоящими перьями, причём в нём осталось уже только одно, максимум два пера — поэтому он и летал так далеко… Я знаю, потому что потом, когда я проделал подобное с другим воланом, он так далеко не летал… И я не мог понять, как же тогда… Не приснилось ли мне? Пока не вспомнил, что волан был тогда совсем другой — с белым пером…

Я даже смог его принять… Он ударился о сетку моей ракетки с глухим звоном и полетел назад — через крышу… И через какое-то время снова вернулся… Может быть, всё-таки это было во сне?..

Нет-нет, наяву, я это хорошо запомнил…

Стоя в «Макс-форуме», я подумал, что неизвестно, кто подавал… Потому что Ахим зашёл за дом, и я его не видел… Просто оттуда прилетал ангелок… И летел назад…

С другой стороны, если отвлечься от того, что там — в горах — он раскручивал камушки в презервативах… Кажется, что Ахим там играл в ту же игру, а это уже ближе к делу…

Дело же было в том, что Ахим играл в «йо-йо» с Земным Шариком… Я догадался, когда однажды в его присутствии кто-то начал: «Дайте мне точку опоры, и я…» — Ахим громко сказал: «А у меня она есть!»

Он слегка поворачивал этот мир каждый раз… Ровно настолько, чтобы очередной трюк удался…

Не записывайте нас с Ахимом в сумасшедшие, я шучу, конечно… Шучу!

Просто в самом деле казалось… Например, когда Ахим делал эти упражнения — перед полётом или затяжным прыжком… Похожие на что-то восточное, но я знал, что он сам их разработал…

Или, скажем, играл в «йо-йо» с презервативами, в которые вкладывал камешки, прежде чем запустить их в пропасть…

— Странно, что он это делал — бросал со скалы, потому что внизу кто-то мог идти, и потом, ты же знаешь, Ахим был очень чистый человек…

— Поэтому он, уходя, и расчищал площадку, — сказала Штефи. — Потому что любил оставлять после себя чистоту…

— Да нет, я имею в виду, что при детях размахивать такими вещами…

— Он ведь думал, что вы спите.

— Он знал, что я часто лежу с полуприкрытыми веками… Не верится, что это был он, знаешь… И в то же время я так чётко вспомнил…

— Так кто же там мог быть, если не он?

— Не знаю я… Пращур с пращой?

— Погоди, это ведь тебе не приснилось? И ягод ты в тот раз не объелся?

— Нет… Но мог ведь кто-то случайно идти там, внизу… И получить камнем по голове…

— Камешки были крохотными, — сказала Штефи так, как будто она сама там была…

— Но с такой высоты…

Мы сидели с ней в кафе, кажется, в «Танкштелле», где есть ещё и маленький театр, в котором я никогда не был, и в тот вечер мы тоже просто сидели в кафе при каком-то театре, Штефи потягивала коричневую жидкость «куба-либре» через соломинку, а я рассказывал, как накануне видел «уртюпа», как он чуть не пролез в мою голову…

Но Уртюпа Штефи проигнорировала, он был ей неинтересен…

— Послушай, Йенс, — сказала она, — ты мне не нравишься. Ахим — если бы знал — ни за что не стал тебе рассказывать эту историю, неважно, правдивая она или нет.

— Но ведь он рассказал.

— Он просто думал, что ты уже взрослый мальчик. А ты играешь в какие-то дурацкие игры с собственной памятью… Что ты хочешь там откопать? Трою?

— Ты права, — сказал я, — я больше не буду. Но скажи — последний раз, — объясни мне: зачем он это сказал? Неважно, правда это или нет, но — зачем?!

— Может быть, он… поставил на тебе эксперимент.

— Что-что?

— Не знаю, я недавно так подумала, когда прочла интервью с Ларсом фон Триром…

— Где он говорит, что в нём сидит зверь?

— А что, он разве так говорит?

— Он говорит, что в каждом человеке сидит зверь, но я, прочитав, подумал, что не знаю, как в каждом, но в Трире так точно: Тир в Трире…

— Нет, я, наверное, читала другое интервью, где Ларс говорит, что перед смертью мать призналась ему, что фон Трир — не его отец. Что она на самом деле родила его от композитора Хартмана — в порядке эксперимента…

— Так в чём эксперимент-то состоит?

— В том, чтобы специально зачать гениального ребёнка!

— Смешно.

— А дальше ещё смешнее. Трир ведь всю жизнь думал, что он еврей, ну наполовину, неважно, а тут вдруг, узнав, что его отец — датчанин, заявил: «Я — наци».

— Правда?

— Ну не совсем. Он же левый. Но в каждой шутке…

— В общем, наполовину… Ну да, если учесть, какие шутки любит Трир… «Догвилль», к примеру…

— Нет, Йенс, мы уже об этом говорили, и я не хочу возвращаться к этой теме. Надоело.

— Но согласись…

— Не соглашусь. Можно и так посмотреть и этак, и я вообще сейчас не о том. Просто, это предсмертное признание матери Трира не могло мне не напомнить о признании Ахима, это же понятно…

— То есть ты хочешь сказать, что я могу быть евреем?

— Нет, я это не имела в виду, — улыбнулась Штефи, — хотя почему бы и нет? Ты что-то имел бы против?

— Знаешь, меня никогда нельзя было упрекнуть… К примеру, на вопрос анкеты, которую мы заполняли в универе, «не против ли вы, чтобы ваш сосед был евреем?» я ответил «не против». Но на этом мои чувства к ним заканчиваются. Сам я быть евреем не хочу. Имею право?

Штефи рассмеялась:

— Но почему у тебя сразу испортилось настроение?

— Не из-за евреев, во всяком случае. Я не хочу ими, или одним из них, быть просто потому, что для меня это слишком сложно. Может быть, это и не страшно, и вообще никак, но столько вокруг этого мифов, что… Не хочу. А настроение испортилось просто потому, что я подумал: ведь я могу быть кем угодно — и даже не наполовину… Евреем, русским, поляком… Или вообще-е-е-е…

— Ну кем?

— Австрийцем!

После этого мы наконец перестали говорить на серьёзные темы, мы расплатились и поехали к ней или ко мне, я уже не помню…

Ничего не предвещало, что через день мы расстанемся, хотя, как я теперь понимаю, это было её прощанием — неожиданная волна нежности, которая захлестнула меня в тот вечер с головой…

Штефи умеет всё, в том числе и прощаться.

Назад: 1. Введение в блог бастарда
Дальше: 3. Заговор вещей