Книга: После п-1
Назад: Глава 91
Дальше: Глава 93

Глава 92

Сколько себя помню, у мамы всегда было так развито самообладание, что мне всего несколько раз удалось ее удивить, но ни разу не удалось поразить. Но сейчас я чувствую, что она просто ошеломлена. Она выпрямляется, лицо вытягивается.

– Что ты только что сказала? – медленно спрашивает мама.

– Ты слышала. Это наша квартира, мы оба тут живем.

Для пущего эффекта становлюсь руки в бока.

– Вы не можете тут жить. Вы не можете позволить себе такую квартиру, – с издевкой восклицает она.

– Хочешь увидеть договор аренды? У меня есть моя копия.

– Ситуация хуже, чем я думала, – сообщает мама, глядя сквозь меня, как будто я не стою ее взгляда, а она просчитывает мою дальнейшую жизнь по собственной формуле. – Я знала, что ты дура и связалась с этим… парнем. Но ты оказалась такой идиоткой, что к нему переехала! Ты его даже не знаешь! Ты еще не видела его родителей. Может, потому, что тебе неудобно появляться с ними на людях?

Во мне закипает гнев. Смотрю в сторону, пытаясь собрать остатки самообладания, но меня распирает, не могу сдерживаться. Я бросаюсь в атаку.

– Как ты смеешь приходить в мой дом и оскорблять его! Я знаю его лучше, чем кто-либо, и он знает меня лучше, чем ты когда-либо знала меня! Я знаю его семью, отца, по крайней мере. Хочешь знать, кто его отец? Он – ректор CWU, черт возьми! – кричу я. – Это удовлетворяет твоим жалким требованиям?

Мне ужасно неприятно кичиться должностью отца Хардина. Но это именно то, что может на нее подействовать. Наверное, услышав мой срывающийся голос, Хардин выходит из спальни и озабоченно на меня смотрит. Встает рядом со мной, пытаясь оттащить от мамы, как и в прошлый раз.

– О, прекрасно! А вот и гвоздь программы! – глумится мама, грубо тыча в него пальцем. – Его отец не ректор! – с усмешкой восклицает она.

Я вся красная, лицо, мокрое от слез, но меня это не волнует.

– Это так. Шокирована? – спрашиваю я. – Если бы ты не была так озабочена своей ролью зашоренной стервы, ты могла бы поговорить с ним и выяснить все сама. Да, знаешь что? Ты даже не заслуживаешь того, чтобы быть с ним знакомой. Он дал мне столько, сколько ты никогда не смогла бы дать мне, и нет ничего, абсолютно ничего, что могло бы помешать нам быть вместе!

– Не говори со мной так! – кричит мама, подходя ближе. – Ты думаешь, раз купила себе модную маленькую квартирку и подвела глазки, так ты уже женщина? Дорогуша, не хочется тебя разочаровывать, но ты выглядишь, как восемнадцатилетняя шлюха, живущая с кем попало!

Глаза Хардина сужаются, но мама не обращает на него внимания.

– Лучше покончить с этим, пока ты еще чиста, Тесса. Посмотри на себя в зеркало, посмотри на него! Вы совершенно несовместимы; у тебя был Ной, он подходил тебе лучше всего, и ты поменяла его на… это! – она указывает на Хардина.

– Ной тут совершенно ни при чем, – говорю я.

Хардин крепко сжимает челюсти, и я мысленно прошу его сдерживаться.

– Ной тебя любит, и ты тоже его любишь, я знаю. А сейчас прекрати этот безумный цирк и пойдем со мной. Я верну тебя в общежитие, и Ной, конечно, простит тебя.

Она уверенно протягивает мне руку, как будто я сейчас ее возьму и пойду с ней.

Я сжимаю подол футболки кулаками.

– Ты с ума сошла! Правда, мама. Послушай себя! Я с тобой не пойду. Я живу тут с Хардином, и я люблю его. Не Ноя. Он много значит для меня, но только твое влияние заставляло меня думать, что я его люблю. Прости, но я люблю Хардина, и он любит меня.

– Тесса! Он тебя не любит, он будет с тобой ровно столько, сколько нужно, чтобы залезть к тебе в штаны. Очнись, девочка!

Она назвала меня «девочкой»! Это переходит все границы.

– Он уже побывал в моих штанах – и что! Он все еще рядом! – ору я.

И мама, и Хардин шокированно смотрят на меня, но потом на мамином лице выступает отвращение, а Хардин хмурится с симпатией.

– Скажу тебе только одно, Тереза. Когда он разобьет тебе сердце и тебе некуда будет идти… Лучше не приходи ко мне.

– О, не стану, поверь мне. Именно поэтому ты всегда будешь одна. Ты больше не имеешь надо мной никакой власти, я взрослая. Просто потому, что ты не могла контролировать отца, ты пытаешься контролировать меня!

Я тут же жалею, что это сказала. Упоминать отца сейчас низко, слишком низко. Прежде чем я успеваю извиниться, чувствую, как мамина рука бьет меня по щеке. Неожиданность действует сильнее, чем сам удар.

Хардин встает между нами и кладет руку ей на плечо. Мое лицо горит, я кусаю губы, чтобы не расплакаться.

– Если вы не свалите на хрен из нашей квартиры, я вызову полицию, – предупреждает он.

От его спокойного тона у меня мурашки бегут по спине, и я замечаю, что и мама дрожит: она тоже боится.

– Ты не посмеешь.

– Вы только что подняли на нее руку, прямо на моих глазах, и думаете, я не позвоню в полицию? Не будь вы ее матерью, я бы говорил совсем по-другому. У вас пять секунд, чтобы выйти, – говорит он.

Смотрю на маму широко открытыми глазами, приложив ладонь к горящей щеке. Мне не нравится, как он с ней говорит, но я хочу, чтобы она ушла. После напряженного матча игры в гляделки Хардин рычит:

– Две секунды!

Мама фыркает и направлятся к двери, громко стуча каблуками по бетонному полу.

– Надеюсь, ты довольна выбором, Тереза, – говорит она и захлопывает дверь.

Хардин заключает меня в самые утешительные объятия. И это именно то, что мне сейчас нужно.

– Мне очень жаль, детка, – говорит он, зарывшись лицом мне в волосы.

– Мне жаль, что она наговорила про тебя столько гадостей. – Желание защитить его сильнее мыслей о себе и матери.

– Тсс. Не беспокойся обо мне. Люди постоянно говорят про меня всякую дрянь, – напоминает он.

– От этого не легче.

– Тесса, пожалуйста, не волнуйся. Что-нибудь нужно? Дать тебе что-нибудь?

– Можешь принести немного льда? – всхлипываю я.

– Конечно, детка. – Он целует меня в лоб и идет к холодильнику.

Я знала, что мать не успокоится, но не думала, что это будет так плохо. С одной стороны, я горжусь, что смогла отстоять свой выбор, но в то же время я чувствую себя ужасно виноватой за то, что сказала об отце. Я знаю, что она была не виновата, что он ушел, и ее одиночество в последние восемь лет никак на мне не сказалось. Она потом так ни разу и не встретилась с отцом. Всю жизнь она посвятила моему воспитанию, воспитанию во мне такой женщины, какой она хотела меня видеть. Просто она хочет, чтобы я была похожа на нее, но это невозможно. Я уважаю маму и ее усилия, но мне нужно идти своим путем, и она должна понять, что не может повторять во мне свои ошибки. Я и так делаю много собственных. Обидно, что мама не может за меня порадоваться и не видит, как сильно я люблю Хардина. Я понимаю, что внешний вид ее шокирует, но если она сможет уделить время, чтобы попытаться узнать его, я уверена, что она полюбит его, как я бы того хотела.

До тех пор, пока он сможет не проявлять характер… в котором, тем не менее, я уже замечаю некоторые перемены. То, как он держит мою руку на людях, как наклоняется дома, чтобы поцеловать меня каждый раз, как я прохожу мимо. Может быть, я единственный человек, кому он доверяет свои секреты и кого любит. Если честно, это тешит мое эго.

Хардин ставит стул поближе и прикладывает пакет со льдом к моей щеке. Мягкое кухонное полотенце, обернутое вокруг пакета, приятно касается кожи.

– Не могу поверить, она меня ударила, – медленно говорю я.

Полотенце падает на пол, и Хардин наклоняется за ним.

– Я тоже. Думал, не сдержусь, – говорит он, глядя мне в глаза.

– Я тоже так думала, – признаюсь я, слабо улыбаясь ему.

Сегодня был очень длинный день, самый длинный и самый трудный в моей жизни. Я измучена и хочу забыться, желательно в постели с Хардином, и забыть об испорченных отношениях с мамой.

– Я слишком сильно тебя люблю, а то, поверь мне, не сдержался бы, – говорит он, целуя мои закрытые глаза.

Хочется верить, что он ничего бы ей не сделал, что это он только говорит. Почему-то я знаю, что даже в ярости он не переступает некий порог, – и за это я люблю его еще больше. В наших перепалках я выяснила, что он больше грозится, чем делает.

– Я очень хочу лечь, – говорю я.

– Конечно, – кивает он.

Я заворачиваюсь в одеяло, лежа на своей стороне кровати.

– Как думаешь, она изменится? – спрашиваю я Хардина.

Он пожимает плечами, кидая запасную подушку на пол.

– Я хотел бы сказать нет, люди меняются, взрослеют. Но не хочу давать тебе пустые надежды.

Я ложусь на живот, утыкаясь лицом в подушку.

– Эй, – говорит Хардин мягко, проводя пальцем мне по спине.

Всхлипывая, поворачиваюсь и вижу в его глазах тревогу.

– Я в порядке, – вру я.

Нужно забыться. Я поднимаю руку к его лицу, обводя его пухлые губы. Я оттягиваю кольцо в сторону, и он улыбается.

– Ты так смешно смотришь на меня, словно научный эксперимент проводишь, – дразнит он.

Я киваю, шевеля металл между пальцами, и касаюсь им своего лба.

– Любопытная.

Он закатывает глаза и прикусывает мне палец, прежде чем я успеваю вырваться. Я дергаюсь и ударяюсь о край кровати. Он зажимает ушибленную руку своей и подносит ее к губам. Я игриво дуюсь, а его язык крутится вокруг моего пальца самым соблазнительным образом. Он проделывает так с каждым моим пальцем, пока я не начинаю возбужденно дышать. Как он это делает? Какие флюиды от него исходят, что так сильно влияют на меня?

– Тебе хорошо? – спрашивает он, кладя мою руку к себе на колени. Я киваю, опять лишенная дара речи. – Хочешь больше? – Он облизывает губы.

Я снова киваю.

– Скажи, детка, – настаивает он.

– Да. Больше, пожалуйста.

Мозг явно отключается. Я наклоняюсь к нему: мне нужны его прикосновения, дарящие забытье.

Он отбрасывает волосы со лба и сдергивает с меня пижамные штаны. Штаны падают на пол, трусы сползают и остаются на лодыжках. Он наклоняется между моими раздвинутыми бедрами.

– Ты знаешь, что клитор в женском теле создан только для удовольствия? У него нет другой функции, помимо этой, – говорит он, касаясь меня пальцем. Я со стоном зарываюсь в подушку. – Это правда, я где-то читал.

– В Playboy? – дразню я, напрягаясь, чтобы просто сформулировать мысль, не говоря уже о том, чтобы выразить.

Он ухмыляется и опускает голову. В тот момент, когда его язык начинает сновать у меня между ног, я сцепляю ноги, и он работает быстро, чередуя пальцы и язык. Запускаю руки ему в волосы, молча благодарю того, кто придумал, чтобы Хардин мог таким образом в две минуты довести меня до оргазма.

Всю ночь Хардин крепко обнимает меня и шепчет, как любит. В полусне думаю о событиях сегодняшнего дня: мои отношения с мамой испорчены, возможно навсегда, Хардин рассказал мне о своем детстве.

Сны омрачены кучерявым мальчиком, плачущим около своей матери.

На следующее утро я рада видеть, что удар матери не оставил видимых следов. От разрыва с ней мне плохо, но я не хочу об этом думать.

Принимаю душ и завиваю волосы, укладывая их не как обычно, затем накладываю макияж и снимаю футболку Хардина. Я целую Хардина в плечо и в уши, осторожно, чтобы не разбудить, и когда мой живот начинает урчать, иду на кухню, чтобы приготовить завтрак. Я хочу начать день как можно лучше, чтобы на свадьбе мы были счастливыми и спокойными. Когда я заканчиваю добровольную кухнетерапию, завтраком вполне можно гордиться. На столе бекон, яйца, тосты, блинчики, даже драники. Я наготовила слишком много для нас двоих, но Хардин обычно ест столько, что мало что остается.

Чувствую на талии сильные руки.

– Ого… что это? – спрашивает он скрипучим, заспанным голосом. – Это то, из-за чего я хотел жить вместе.

– Что именно? Чтобы я всегда делала тебе завтрак? – смеюсь я.

– Нет… ну да. И еще просыпаться и видеть тебя полуодетой в кухне.

Он целует меня в шею, потом пытается задрать край футболки и сжать бедро. Я уворачиваюсь и машу перед его носом деревянной лопаткой.

– Руки по швам, все после завтрака, Скотт.

– Есть, мэм, – посмеивается он, хватая тарелку.

После завтрака заставляю Хардина принять душ, несмотря на его усилия затащить меня обратно в кровать. Его мрачная исповедь и скандал с матерью, кажется, растворились в утреннем свете. У меня перехватывает дыхание, когда Хардин выходит из спальни в костюме. Черная ткань брюк плотно облегает его бедра, расстегнутая белая рубашка открывает великолепное тело.

– Я… хм… Честно говоря, я понятия не имею, как завязывать галстук, – пожимает плечами он.

Во рту у меня пересохло, и я не могу перестать смотреть на него и выдыхаю только:

– Я помогу.

К счастью, Хардин не спрашивает, где я так научилась завязывать галстуки, так как при упоминании Ноя у него сразу портится настроение.

– Ты такой красивый! – говорю я ему, покончив с галстуком.

Он надевает черный пиджак, завершая образ.

Его щеки горят, и я внезапно смеюсь. Кажется, в этом наряде он чувствует себя абсолютно комфортно, и это восхитительно.

– А почему ты не одета? – спрашивает он.

– Я тянула до последней минуты, у меня же белое платье, – говорю я, и он усмехается.

Наконец, после очередной проверки макияжа, надеваю платье. Оно даже короче, чем я думала, но Хардин, кажется, одобряет. Завидев бретельки бюстгальтера, он не спускает глаз с моей груди. Он всегда дает мне почувствовать себя красивой и желанной.

– Если там все мужчины будут возраста моего отца, у нас не будет проблем, – ухмыляется он, разглядывая меня.

Я закатываю глаза, и он целует мое голое плечо. Распускаю волосы, позволяя длинным кудрям свободно падать мне на плечи. Белая ткань платья плотно прилегает к телу, и я улыбаюсь отражению Хардина в зеркале.

– Ты просто потрясающа, – говорит он и снова целует.

Мы оглядываемся, убеждаясь, что для церемонии все готово, в том числе приглашения и поздравительная открытка, которую я купила. Кладу телефон в маленькую сумочку, и Хардин хватает меня за талию.

– Смайл, – говорит он, доставая телефон.

– Я думала, ты не фотографируешься.

– Я сказал, что один раз могу, так что давай.

Он глупо и по-детски улыбается, и я просто таю от нежности.

Он делает снимок. Я улыбаюсь и обнимаю Хардина.

– Еще одну, – говорит он, и в последний момент я высовываю язык.

Он фотографирует. На снимке я трогаю Хардина языком за щеку, а он таращит смеющиеся глаза.

– Это моя любимая, – говорю я.

– Их всего две.

– Да, но все же. – Я целую его, и он снова фотографирует.

– Случайно, – шутит он, и я слышу, как он щелкает еще.

Рядом с домом отца Хардин останавливается, чтобы заправиться на обратную дорогу. Пока заполняется бак, к парковке подъезжает знакомая машина. Зед паркуется за две колонки от машины Хардина и заходит внутрь. Я смотрю на него и охаю: губы распухли, под глазами – черные и синие фингалы. На щеке – темно-фиолетовый синяк. Зед замечает машину Хардина, и его красивое избитое лицо искажается яростью. Какого черта? Он не говорит вообще ничего, даже не показывает, что узнал нас с Хардином.

Через несколько секунд Хардин садится в машину и берет меня за руку. Я смотрю на наши переплетенные пальцы и вздыхаю, останавливаясь взглядом на его разбитых костяшках.

– Ты! – говорю я, и он приподнимает бровь. – Ты его избил, правда? Вот с кем ты дрался, и именно поэтому он нас игнорирует!

– Не могла бы ты успокоиться? – рявкает Хардин, закрывая мое окно перед выездом со стоянки.

– Хардин… – Смотрю туда, куда ушел Зед, затем снова на Хардина.

– Мы можем поговорить об этом после свадьбы? Мне и так достаточно. Пожалуйста? – просит он, и я киваю.

– Хорошо. После свадьбы, – соглашаюсь я, сжимая руку, которая нанесла моему другу столько вреда.

Назад: Глава 91
Дальше: Глава 93