Книга: Карта и территория. Риск, человеческая природа и проблемы прогнозирования
Назад: ГЛАВА 9. Производительность и эпоха субсидий
Дальше: ГЛАВА 11. Начало эры глобализации, неравенство доходов, рост коэффициента Джини и появление кланов
ГЛАВА 10

КУЛЬТУРА

Ясным морозным вечером 8 февраля 1998 г. в башне Банка международных расчетов (БМР), Базель, Швейцария, главы 11 крупнейших центробанков мира1 собрались на один из регулярных воскресных обедов, который давал управляющий БМР. На таких встречах в непринужденной атмосфере без лишних глаз мы обычно обсуждали неотложные международные экономические вопросы. Поскольку восемь из 11 присутствовавших представляли европейские банки, проблема появления того, что впоследствии стали называть евро, вызывала особый интерес.

БМР был, пожалуй, единственным подходящим местом для обсуждения чрезвычайно сложного вопроса объединения 17 самостоятельных валют и создания в конечном итоге «еврозоны». Руководители многих европейских центральных банков понимали, что введение евро — это еще один шаг в направлении политической интеграции Европы. Именно в этом заключалась конечная цель некоторых, если не большинства, европейцев, сидевших вокруг обеденного стола тем вечером. Опустошение, принесенное двумя мировыми войнами всего лишь за треть столетия, оставило глубокий след в душах европейцев. В интеграции виделся путь к предотвращению кровопролитных конфликтов в будущем.

Речь в Базеле шла в основном о подходах к созданию такой же эффективной валюты, как доллар США, являющийся законным платежным средством во всех 50 штатах страны. С самого начала было ясно, что объединение валют европейских стран не может напрямую копировать американскую практику. Здесь больше языков, меньше мобильности трудовых ресурсов, менее свободный переток капитала через континент, чем между американскими штатами. Но при этом существовало твердое убеждение, что экономические и культурные барьеры падут под влиянием единой валюты2.

Главное, международные финансовые рынки, похоже, поверили в то, что евро способен изменить некоторые глубоко укоренившиеся особенности культурного поведения. Предполагалось, что все члены еврозоны, а в особенности итальянцы, испанцы, португальцы и греки, однажды станут благодаря дисциплинирующему воздействию евро вести себя как немцы. В ожидании принятия новой валюты ставки по правительственным долговым инструментам будущих членов еврозоны резко упали, ликвидировав спред по отношению к немецким бундам (облигациям федерального правительства Германии). За три года до 1 января 1999 г., когда был введен евро, доходность 10-летних правительственных облигаций в лирах упала почти на 500 базисных пунктов (5 процентных пунктов) относительно доходности немецких бундов. Доходность суверенных облигаций в испанских песо и португальских эскудо снизилась почти на 370 базисных пунктов относительно бундов. Точно так же за три года до принятия евро, на который Греция перешла 1 января 2001 г., доходность суверенных 10-летних облигаций в драхмах упала более чем на 450 базисных пунктов относительно бундов. В отличие от этого спреды облигаций Франции, Австрии, Нидерландов и Бельгии изменились менее чем на 65 базисных пунктов3.

Странно то, что сближение ставок заимствования и соответствующее сильное сужение спредов полностью свелось к снижению доходности инструментов стран Южной Европы относительно Германии, а не относительно средней доходности всех официальных валют еврозоны. Это подчеркивало доминирующую роль немецкой марки как теневой якорной валюты в корзине новоявленного евро: рынки воспринимали евро как заменитель немецкой марки. В ретроспективе видно, что доминирование Германии не сулило ничего хорошего для рабочих взаимоотношений группы стран, которые должны были действовать совместно.

Евро: принят без звука

К моему немалому удивлению, 1 января 1999 г. объединение валют прошло поразительно легко. Одиннадцать разнонаправленно колеблющихся валют (еще шесть присоединились позже) были без особых усилий привязаны друг к другу и оставались связанными почти без рыночных трений практически десятилетие. Евро как будто опроверг исторический опыт множества не слишком удачных попыток связать валютные курсы стран с разной культурой. Многие государства, например, выбрали доллар США в качестве законного платежного средства. Но со временем в их числе остались в основном небольшие страны Латинской Америки и Карибского бассейна. Конечно, многие валюты были связаны друг с другом золотым стандартом. Но в последние десятилетия успех редко сопутствовал подобным мероприятиям. Особенно ярко это видно на примере Аргентины.

Главный урок введения фиксированных обменных курсов заключается в том, что, когда они работают, колебания цен минимизируются и приносят с собой преимущества стабильности и долгосрочного инвестирования. Бреттон-Вудское соглашение, заключенное между 44 странами, когда Вторая мировая война подходила к концу, привязало все основные валюты послевоенного времени к обеспеченному золотом4 американскому доллару почти на три десятка лет. Несмотря на это, ожидание, что евро легко выдержит различия во внутренней денежно-кредитной динамике 17 несхожих культур, сейчас решительно кажется преувеличенным.

Оглядываясь назад, можно сказать, что на удивление мягкое сближение валют еврозоны в течение почти 10 лет можно объяснить, насколько я могу судить, глобальным бумом, который обеспечивал финансирование как кредитоспособных, так и не слишком кредитоспособных заемщиков. Это позволило хорошо жить даже таким неконкурентоспособным южным странам зоны евро, как Греция, Португалия, Испания и Италия, поскольку они могли без усилий заимствовать сколько угодно у своих северных соседей под низкий процент, который даровал им евро. Однако, несмотря на ощущение экономического благополучия, южные члены еврозоны становились все более неконкурентоспособными по сравнению со своими партнерами на севере. Об этом свидетельствовал непрерывный рост их удельных затрат на рабочую силу и цен по сравнению с Германией (пример 10.1).

После краха Lehman Brothers в сентябре 2008 г., за которым последовало фактическое прекращение торгового кредитования в глобальном масштабе, признание сильных различий в конкурентоспособности членов еврозоны стало возмездием почти за десятилетний золотой период новой валюты. Усилились опасения в связи с возможностью суверенного дефолта, а спреды по облигациям правительств из южной части еврозоны по отношению к облигациям Германии взлетели после благодатных лет, когда они могли заимствовать на международных рынках по ставкам, очень близким к немецким. К концу 2008 г. спреды в целом вернулись к тому уровню, который существовал до появления евро на горизонте.

Верховенство культуры

Все ожидали, что Италия, перейдя на евро, начнет вести себя, как Германия. С первого же дня существования евро стало ясно, что это не так. То же самое относится и к таким странам Европейского валютного союза, как Греция, Португалия и Испания. Несмотря на ограничения, наложенные Маастрихтским договором, еврозона не смогла справиться с главной проблемой валютных союзов: стоимость, направляемая в общий котел, в конечном итоге распределяется непропорционально в пользу вносящих меньший вклад и менее расчетливых членов союза. Эта тенденцию проявилась в ускорении роста юга Европы относительно Германии после введения евро. Без соответствующих ограничений вносящие меньший вклад члены союза всегда пытаются, зачастую успешно, эксплуатировать преимущества участия в союзе — именно этим беззастенчиво занималась, в частности, Греция на протяжении прошедшего десятилетия.

На мой взгляд, слова, сказанные в октябре 2011 г. Кираном Келли, австралийским финансовым консультантом, лучше всего характеризуют поведение Греции: «Если бы я жил в такой стране, мне тоже было бы весьма сложно вести себя, как в Германии, — платить налоги, откладывать деньги, напряженно трудиться. Просто потому что окружающая обстановка этому не способствует»5.

Как видно в примере 10.1, удельные затраты на рабочую силу под давлением работников, требующих повышения зарплаты, в странах южной еврозоны постоянно росли с момента введения евро. Фактически с 1985 г. до начала 1999 г. официальные валюты в пересчете в немецкие марки, в твердую валюту, которую создатели евро пытались воспроизвести, демонстрировали ту же более низкую конкурентоспособность, что и удельные затраты на рабочую силу после принятия евро. До введения новой валюты страны средиземноморского региона могли сохранять свою конкурентоспособность на международном рынке, позволяя своим валютам ослабевать. Это снижало реальные зарплаты и удельные затраты на рабочую силу до конкурентного уровня, по крайней мере на какое-то время, и не требовало никакого внешнего финансирования.

picture

Евро вступает в игру

Потеряв после 1998 г. такой инструмент, как девальвация, и не в силах устоять перед возможностью заимствований в евро по низкой процентной ставке, страны южной еврозоны, особенно Греция и Испания, резко увеличили потребление. Они массированно заимствовали у северной еврозоны. О размере займов лучше всего говорят те €750 млрд накопленных кредитов в клиринговой системе Европейского центрального банка (TARGET2), которые были взяты к августу 2012 г. у Deutsche Bundesbank и в меньшей мере у центральных банков Нидерландов, Финляндии и крошечного Люксембурга6. Спреды по суверенным облигациям стран южной Европы расширились до значений, преобладавших в годы до введения евро. Центральные банки южной еврозоны, особенно Италии и Испании, были основными чистыми дебиторами TARGET27. С середины 2012 г. спред TARGET2 существенно сузился. В конце апреля 2014 г. чистые кредиты Deutsche Bundesbank в TARGET2 составляли €478 млрд.

Таким образом, мало что свидетельствует о заметном изменении поведения стран южной еврозоны с принятием евро — поведения, которое до того приводило к постоянному снижению курсов национальных валют относительно немецкой марки. После принятия единой валюты в странах южной еврозоны удельные затраты на рабочую силу росли гораздо быстрее, чем в северной еврозоне. К 2008 г., по данным ОЭСР, удельные затраты на рабочую силу в Греции, Испании и Португалии были на 30–40% выше, чем в Германии8. Базовый восходящий тренд изменился лишь в результате финансового кризиса. Производительность в Германии после стабильного роста в 1999–2008 гг. замедлила рост и перестала расти с начала кризиса. Между тем, почасовые ставки продолжали увеличиваться в среднем на 2,1% в год. Естественным последствием стал рост удельных затрат на рабочую силу с 2008 г. В это же время удельные затраты на рабочую силу изменились в противоположном направлении в Ирландии, Португалии и Испании, которые значительно укрепили конкурентные позиции относительно Германии. Удельные затраты на рабочую силу других крупных членов еврозоны по отношению к Германии остались примерно на том же уровне, что и в предыдущее десятилетие.

Для северной еврозоны всегда были характерны высокие нормы сбережения9, низкий уровень инфляции и верховенство закона (последнее может быть отражено долей незаконной деятельности в ВВП). Это лишь некоторые характеристики культуры, от которых зависит, какая часть национальных доходов тратится, а какая сберегается для финансирования капиталовложений. Отрицательные нормы сбережения — избыточное потребление — были общей чертой Греции и Португалии с 2003 г.

Когда эта книга ушла в печать, все еще не было ответа на вопрос, смогут ли большинство или все страны юга Европы принять политику бережливости по типу севера Европы. В случае распада еврозоны, вполне возможно, останутся страны со схожей экономической культурой, например Германия, Франция10, Нидерланды, Австрия, Люксембург и Финляндия, которые образуют более узкий, но жизнеспособный союз. Однако крушение евро считается слишком болезненным для экономической структуры Европы.

Сомнения

Многие государства северной еврозоны наверняка мучили сомнения перед вступлением в союз, но после вступления им страшно даже подумать о разделении финансов. Не меньше опасения и в Германии, чей экспорт деноминируется в евро, и чей глобальный обменный курс значительно ниже того, что существовал бы, если бы германские экспортеры торговали на немецкие марки11. Германии тогда грозило бы повышение уровня безработицы, болезненная тема для нынешнего немецкого электората. В ожидании дальнейших структурных изменений Европейский центральный банк (ЕЦБ) фактически отбросил все ограничения Маастрихтского договора, которые привязывали его к модели Deutsche Bundesbank. После ряда мер, постепенно ослабляющих ограничения Маастрихта, ЕЦБ задействовал абсолютное оружие в борьбе за сохранение евро под безобидным названием «Прямые денежные операции». Этот инструмент появился во исполнение торжественного обещания Марио Драги, всемогущего и уважаемого председателя ЕЦБ: «В пределах своих полномочий ЕЦБ готов сделать все, что потребуется, для сохранения евро. И, поверьте мне, этого будет достаточно»12. Он предлагал практически неограниченный доступ к кредиту центрального банка — маневр, напомнивший действия банков по защите от бегства вкладчиков, которые буквально выставляют на всеобщее обозрение свои валютные резервы. Пока шла работа с этой книгой, ни одного кредита не было предоставлено под флагом прямых денежных операций. Процентные ставки по суверенным 10-летним облигациям Греции, Португалии, Испании и Италии упали очень сильно13. Ставки в странах юга Европы (кроме Греции), а также севера упали ниже уровней золотого периода евро в 1999–2008 гг.

Однако по состоянию на июнь 2014 г. напряженность в еврозоне не исчезла. Как отметил Петер Шпигель в Financial Times в мае 2014 г., «многие базовые противоречия остаются нерешенными. Во-первых, проект по созданию финансового союза, который экономисты считают обязательным условием формирования работоспособного валютного союза, не завершен. Отсутствует федеральный бюджет еврозоны, предусматривающий буферы для стран, которые сталкиваются с временными экономическими трудностями, нет совместно поддерживаемых облигаций еврозоны, позволяющих выровнять стоимость заимствования, нет крупномасштабной гармонизации национальных экономических политик. А такие страны, как Греция, Ирландия, Италия и Португалия, сильно обременены долгами». Он задается вопросом, «есть ли у валютного союза политическая устойчивость? На текущий момент она выглядит сомнительной. Дело не ограничивается формированием бюджетов Греции, Ирландии и Португалии под международным контролем. Спросите у Франсуа Олланда или у Маттео Ренци. И французский президент, и итальянский премьер пытаются обеспечить экономический рост, но налетают на жесткие бюджетные правила, установленные с подачи Германии в первые месяцы кризиса».

Вполне возможно, что политическое объединение еврозоны (или Европы) — это единственно возможный способ поддержать стоимость единой валюты. На мой взгляд, финансовый союз 17 процветающих государств не может быть устойчивым, если это не промежуточный этап на пути к полноценному политическому союзу. Идея процветающего государства, не контролирующего свой бюджет, обречена с самого начала.

Возникают еще несколько вопросов относительно жизнеспособности политического союза стран с сильно различающимися культурами. Так, Восточная Германия до сих пор полностью не интегрировалась в экономику Федеративной Республики. Адаптация коммунистической Восточной Германии к рыночной экономике Запада оказалась не таким простым делом, как это представлялось большинству немцев в момент объединения в 1990 г. А о серьезной интеграции Германии и, скажем, Греции даже говорить не приходится.

Устранение фундаментальных причин

Перед лицом хронического кризиса евро страны северной еврозоны предпочитают продолжать поддержку, идущую прямо или косвенно из средств ЕЦБ. Спустя 13 месяцев и после выделения €1 трлн европейским банкам, особенно на косвенное финансирование бюджетного дефицита в странах южной еврозоны, паника поутихла14. Эта политика стала особенно очевидной после мая 2011 г., когда европейские финансовые власти обратились к ЕЦБ с просьбой запустить печатный станок для финансирования устойчивого бюджетного дефицита стран южной еврозоны (пример 10.2) до тех пор, пока прямые денежные операции не обеспечат стабильность.

Оказавшись перед выбором — покончить с бюджетными дефицитами или финансировать их, политические деятели еврозоны безоговорочно выбрали последнее как более привлекательную в политическом отношении альтернативу. Это решение, естественно, разрешило краткосрочный кризис финансирования, но мало способствовало устранению фундаментальных причин дефицита. Конечно, южноевропейские страны пошли на важные ограничения, но смогут ли они изменить налогово-бюджетные тенденции, подрывающие евро, большой вопрос. Если ЕЦБ, единственный источник суверенного кредита в еврозоне, действительно сделает «все необходимое» для сохранения евро, то следует ожидать, что прямые денежные операции и другие средства кредитования будут использоваться без всяких условий. С июня 2011 г. по июнь 2012 г. активы ЕЦБ выросли наполовину, до €3,1 трлн, прежде чем прямые денежные операции перекрыли кран. В период между серединой 2011 г. и началом прямых денежных операций, когда нужно было выбирать между болезненным сокращением бюджетов и их финансированием одним росчерком пера, решение принималось в пользу временного финансирования дефицита, чтобы дать политикам больше времени на устранение налогово-бюджетной несбалансированности, главного источника кризиса.

Ряд сильно обремененных долгами членов еврозоны вряд ли сохранили бы платежеспособность без поддержки ЕЦБ. Однако долгосрочный баланс еврозоны бесспорно требует возврата баланса ЕЦБ и кредитования в рамках TARGET2 к уровням, существовавшим до 2008 г. Для сокращения баланса нужно, чтобы некоторые суверенные заемщики еврозоны перешли к режиму настолько строгой экономии, которая может оказаться несовместимой с их культурами.

Склонность лиц, определяющих политику, к поиску наименее болезненного в политическом плане решения — не уникальная особенность европейцев. Это происходит всегда и везде. Как я отмечал в главе 7, сталкиваясь с необходимостью выбора при решении экономического вопроса, политики практически повсеместно отдают предпочтение «безболезненным» краткосрочным мерам, а не эффективным долгосрочным решениям, несущим кратковременные неудобства.

Более широкий взгляд

Непростой процесс появления евро на рубеже столетий лишь подчеркивает чрезвычайную важность культуры в экономических делах. Главный урок новейшей истории заключается в том, что хотя культуры и меняются, происходит это постепенно — десятилетиями и веками. За короткую историю существования евро культура смогла измениться намного меньше, чем предполагали финансовые рынки. Как я уже говорил, рынки ожидали, что Испания и Италия, в частности, сразу же начнут изменяться с принятием евро в 1999 г. и станут такими же, как расчетливая Германия15. Однако после почти десятилетия вроде бы оправдывавшиеся ожидания были перечеркнуты кризисом 2008 г., и ЕЦБ пришлось искать пути финансирования бюджетного дефицита еврозоны. Между тем, правительства вынуждены бороться с неприятием политики жесткой экономии.

Определение культуры

Под культурой я понимаю разделяемые членами общества ценности, которые прививаются с детства и охватывают все аспекты жизни. В частности, культура определяет формирование типа экономической системы, в которой мы производим материальные блага и услуги. Она определяет также широкий набор интуитивных и поведенческих реакций на различные жизненные ситуации. Она устанавливает правила поведения, которые позволяют автоматически принимать достаточно сложные решения в повседневной жизни, избавляя нас от множества нежелательных трудностей. Она всеобъемлюща, как многие религии, и редко отходит на второй план.

Помимо истории с евро примеры проявления экономической культуры встречаются нам на каждом шагу. Я вспоминаю наш разговор в 2000 г. с Киити Миядзавой, который был тогда министром финансов Японии. Я сказал, что, на мой взгляд, Япония быстрее бы вышла из застоя, последовавшего за обвалом фондового рынка в 1990 г., если бы ликвидировала сомнительные кредиты. Их банки придерживались политики «кредитной терпимости», т.е. отказа от принудительного возврата кредитов (особенно по дефолтным ипотекам) и ликвидации обеспечения — стандартной процедуры большинства западных банков. Миядзава ответил, что такие действия — это не «японский путь». Требование погашения кредита и превращение заемщиков при определенных обстоятельствах в банкротов означало бы для них «потерю лица». А «сохранение лица» — крайне важный аспект японской культуры.

Глубина этой культуры ярко проявилась десятилетие спустя, после цунами 2011 г., которое привело к аварии на АЭС Фукусима. Киёси Курокава, председатель независимой комиссии японского парламента по расследованию аварии, пришел к выводу, что авария стала возможной из-за «глубоко укоренившихся традиций японской культуры… нашего рефлекторного подчинения; нашего нежелания сомневаться в авторитетах; …нашей групповой психологии и замкнутости… Если бы на месте тех, кто виноват в этой катастрофе, оказались бы другие японцы, результат был бы [мог быть] таким же»16.

Такая разновидность культуры, как популизм, особенно негативно влияет на экономический прогресс. В книге «Эпоха потрясений» я отмечаю, что экономические популисты прекрасно выражают недовольство проблемами, но неспособны предложить их конструктивное решение. И капитализм, и социализм четко определяют условия создания благосостояния и повышения уровня жизни. Популизм — нет. Это просто крик души.

Многие латиноамериканцы, как я могу судить по своему опыту, и в XXI в. продолжают во всем винить США. В частности, президент Венесуэлы Уго Чавес до последнего дня усердно подогревал антиамериканские настроения. Но культуры могут меняться, хотя и медленно. В Чили, Мексике и Перу мы не раз со времени окончания Второй мировой войны наблюдали провалы популистской политики. Но с тех пор экономики, управляемые в прошлом популистами, успешно адаптировали рыночные стратегии и, пусть с некоторыми шатаниями, сумели достичь значительного безынфляционного роста в последние годы.

Опыт послевоенной Аргентины был более отрезвляющим. Целый ряд неудавшихся экономических программ и периодов инфляции привели к экономической нестабильности. К 1991 г. ситуация стала настолько угрожающей, что новый президент Карлос Менем обратился к Доминго Кавальо, своему министру финансов, за советом. Опираясь на поддержку президента, Кавальо привязал песо к доллару один к одному. Это была крайне рискованная стратегия, которая могла провалиться в считаные часы, но смелость, с которой она проводилась и кажущаяся убежденность в ее правильности произвели впечатление на мировые финансовые рынки. Процентные ставки Аргентины резко упали, а инфляция снизилась практически с 20 000% в год в марте 1990 г. до однозначного числа к концу 1991 г. Я был поражен и полон надежд.

Между тем, потенциал заимствований в долларах займов неумолимо сокращался по мере того, как глубоко укоренившаяся популистская политика поднимала голову. Центральный банк Аргентины в отчаянной попытке сохранить паритет доллар-песо, заимствовал доллары за границей, чтобы продавать их за песо. К концу 2001 г. сбылись самые пессимистичные прогнозы. Защищая остатки долларового резерва, центральный банк отказался от обмена доллара на песо один к одному на международных рынках. Песо рухнуло 7 января 2002 г., потянув за собой сокращение занятости и уровня жизни в Аргентине. К середине 2002 г. доллар стоил уже более трех песо. Масштабный дефолт по аргентинскому долгу положил начало взлету инфляции и процентных ставок. Но к моему великому удивлению, финансовое спокойствие восстановилось довольно быстро. Резкий спад курса песо стимулировал экспортные продажи и экономическую активность.

На мой взгляд, в этой истории замечательно не то, что аргентинские лидеры в 2001 г. оказались не в состоянии выдержать бюджетно-финансовую дисциплину, необходимую для сохранения привязки песо к доллару, а то, что они смогли пусть даже на время убедить население соблюдать такие ограничения, которых требовал искусственно поддерживаемый курс песо. Это со всей очевидностью была политика, нацеленная на смещение культурных ценностей, способное вернуть Аргентине то положение, которое она занимала перед Первой мировой войной. Но культурная инерция оказалась, как и во многих случаях прежде, слишком высоким барьером. Последствия этой истории для аргентинской экономической политики мы можем наблюдать и по сей день.

Показатели культуры

Как я говорил в главе 8, у стран, стремящихся к максимальному экономическому росту, не возникает сомнений в том, что для процветания требуются бережливость и осмотрительность (хотя одного этого и не достаточно). Пока часть производительного труда не будет перенаправляться с немедленного потребления на создание капитальных «средств производства», постоянное повышение уровня жизни не представляется возможным. С точки зрения экономиста, в демократических обществах это один из самых важных аспектов выбора. Как долго и в какой мере население может воздерживаться от немедленного потребления17? И действительно, последствия сделанного выбора можно наблюдать в последнее время на примере распределения норм сбережения в странах еврозоны. Меня не удивляет, что «расточительная» Греция находится внизу списка, а «бережливая» Австрия наверху.

Правда, надо понимать, что взаимосвязь между сбережениями и экономической результативностью имеет много нюансов. Например, в США одни из самых высоких показателей почасовой выработки и ВВП на душу населения среди развитых стран мира, а нормы сбережения за последние 40 лет в среднем примерно такие же, как в Португалии. В то же время нормы сбережения в Китае составляли 50% в 2011 г., но большая часть сбережений вкладывалась в пустующие офисные небоскребы и в детища важных провинциальных лидеров, у которых нет долгосрочного будущего. Сложность связей между сбережениями и экономическим ростом хорошо прослеживается в примере 10.3. В верхней части расположены все крупнейшие «развитые страны», по определению Международного валютного фонда. Зависимость нормы их валовых национальных сбережений18 и реального ВВП на душу населения (по паритету покупательной способности) статистически значима19. В нижней части — развивающиеся страны, члены G20, которые не демонстрируют статистически значимой взаимосвязи ВВП на душу населения и нормы сбережения.

Только когда мы вводим в уравнение финансовую составляющую, связь между бережливостью и уровнем жизни становится очевидной. Как я отмечал в главе 5, целью финансового посредничества является облегчение процесса инвестирования сбережений (внутренних и заимствованных) в новейшие высокорентабельные технологии. Финансовая система США, несмотря на периодические кризисы, исторически доказала высокую эффективность с точки зрения максимизации использования накоплений для финансирования нашей уникальной структуры производства товаров и услуг. В целом у крупнейших развивающихся стран, присутствующих в примере 10.3, при нормах сбережения, близких к развитым странам, ВВП на душу населения варьирует от одной трети до одной второй от величины этого показателя в развитых странах20.

picture

Инновации

Если отвлечься от расчетливости и сбережений, то культура важна еще и для капиталовложений. Например, в США исторически сложилась культура принятия риска, которая стимулирует инновации и повышает эффективность использования наших ограниченных сбережений для превращения инноваций в прикладные технологии. Результат — высокопроизводительные капитальные активы. Теперь рассмотрим Китай. Несмотря на его движение в сторону капитализма, это государство с авторитарной политической системой, которая на практике подавляет идеи, не соответствующие «политически правильному» мышлению, т.е. взглядам китайских политических лидеров. Как я уже говорил, инновации, по определению, выходят за пределы традиционного мышления и потому потенциально угрожают политическому контролю Коммунистической партии. Как отмечалось ранее, по данным Thomson Reuters за 2013 г., из 100 наиболее инновационных компаний в мире 45 являлись американскими, а китайских не было ни одной. Таким образом, наличие сбережений — недостаточное условие получения высокого ВВП на душу населения.

Инновационное (предполагающее выход за рамки традиционного мышления) предпринимательство и расчетливость — это главным образом (а может, и полностью) культуроопределяемые явления. Оценить количественно такие качественные факторы, как защита права собственности и свобода труда — довольно проблематичная задача для экономистов. В таких расчетах неизбежно присутствует доля субъективности. Несмотря на это, Всемирному банку, похоже, удалось преодолеть этот концептуальный барьер и предложить довольно полезную парадигму преобразования качественного в количественное. Как видно в примере 10.4, различные аспекты культуры можно успешно привязать к реальному ВВП на душу населения. На каждой диаграмме разброса я использую показатели, которые Всемирный банк пытается определить статистически21. Во всех случаях корреляция составляет от 0,79 до 0,81 — довольно высокая статистическая взаимосвязь для таких качественных факторов, как эти. Всемирный экономический форум предложил глобальный индекс конкурентоспособности22, который в 2013 г. демонстрировал высокую корреляцию с ВВП на душу населения (см. пример 10.5).

picture
picture
picture

Консенсус

Редко когда в стране появляются обычаи, которые не разделяются большинством населения. Обычно подавляющая часть общества сплачивается вокруг общепринятого воззрения, которое может значительно отличаться и зачастую отличается от воззрений других обществ. Нормально функционирующее общество или нация должны иметь фундаментальные ценности, которые разделяют все члены этого сообщества, в противном случае возникает постоянный внутренний конфликт или даже гражданское противостояние. Некоторые организации имеют письменные кодексы, регулирующие форму одежды и поведение (например, армия), но многие обходятся без этого.

Если говорить о более широком, национальном, уровне, то в США есть 10 поправок к Конституции, которые со дня основания государства единодушно разделяются всем населением. Практически каждая нация имеет официальную конституцию, регулирующую взаимоотношения между государством и гражданами, в том числе и свод правил поведения. У некоторых стран нет писаной конституции, например у Великобритании. А бывают конституции, которые имеют мало общего с тем, как управляют государством, например конституция распавшегося СССР.

Коммуникация в обществе

Обществу требуются средства, облегчающие общение между его членами. Единый язык важен, но не обязателен (это показывают, например, Швейцария и Канада). Один редко обсуждаемый аспект процесса коммуникации в обществе — это ценность не просто единого языка, а единого акцента, вызывающего чувство общности и комфорта, усиливающего стадность в проповедовании общих ценностей в обществе и способствующего единению взглядов при формулировании публичной политики.

В молодые годы, будучи музыкантом, я много поездил по Соединенным Штатам. Один случай тех времен очень ясно показывает, насколько изменилась американская культура за последние 70 лет. Я ехал на поезде из Бирмингема в Атланту и так получилось, что моей соседкой оказалась молодая девушка с юга, с которой мы пытались вести разговор на протяжении двух часов. Честно признаюсь, я не понял и половины из того, что она говорила. Уверен, что и ей нелегко было понять мой нью-йоркский акцент. Конечно, она говорила по-английски, но звучал он как иностранный язык.

Поразительно, до какой степени сгладились сейчас различия в акцентах и диалектах. Помню, как мальчиком я слушал довольно известную радиопрограмму, во время которой лингвист опрашивал случайных слушателей и определял не только, из какой они части страны, но и довольно точно, из какого округа. Сомневаюсь, что сейчас такое возможно. Звуковые фильмы (начиная с «Джазового певца» в 1927 г.) и распространение в то же время общенационального радио способствовали устранению различий в акцентах, но, конечно, наибольшую роль в ускорении этого процесса сыграло телевидение. Наша склонность подражать друг другу в немалой степени способствовала превращению множества диалектов в один — американский, в котором местные различия уже мало различимы и продолжают исчезать.

Политика

Наши политические институты отражают наши культурные обычаи. Если не брать общие ценности, зафиксированные в Конституции, у нас всегда были широкие расхождения в политических приоритетах. Они особенно отчетливо видны на примере политического разделения в Конгрессе. В примере 10.6 я показываю политические убеждения депутатов Конгресса 112-го созыва от «крайне либеральных» до «крайне консервативных» (основываясь на данных голосований, собранных VoteView.com). «Умеренных» на этом графике очень немного. Размежевание особенно очевидно в Палате представителей, где взгляды значительной части республиканского большинства отражают настроения времен «Чаепития», дух культуры XIX в. — жесткого индивидуализма и привычки полагаться только на себя. Взгляды демократов уходят корнями в Новый курс Рузвельта.

Распределение убеждений всех четырех фракций — демократов и республиканцев и в Сенате, и в Палате представителей — всегда отражало модели поведения, свойственные Конгрессу как в его нынешнем составе, так и в том, что был, по крайней мере, весь ХХ в. Взгляните, например, на распределение по фракциям в Конгрессе 56-го созыва (1899–1901) (пример 10.7).

Сегодняшний политический климат кажется непохожим во многом на тот, что господствовал, когда в Конгрессе были гораздо более существенные различия, но депутаты всегда стремились «протянуть руку через проход» и найти общие решения. Этот дух коллегиальности распространялся даже на Белый дом. Я хорошо помню, как президент Форд и спикер Томас «Тип» О’Нил, бывало, спорили с 9:00 до 17:00, но в 18:00 Тип забегал в западное крыло Белого дома, чтобы что-нибудь выпить со своим старым приятелем Джерри. Работа правительства была закончена.

Но хотя фракции Сената и Палаты всегда отражали глубокие различия между республиканцами и демократами, для электората крайности не были характерны. Опросы показывают, что он тяготеет к середине23. Объяснение такой ситуации может заключаться в четкой дифференциации по географическому принципу: сторонники демократов сконцентрированы в густонаселенных регионах на Восточном и Западном побережьях, а республиканцы — в горных районах и южных штатах. Выводы, которые можно сделать на основе этих тенденций, я обсуждаю в главе 15.

Назад: ГЛАВА 9. Производительность и эпоха субсидий
Дальше: ГЛАВА 11. Начало эры глобализации, неравенство доходов, рост коэффициента Джини и появление кланов