Книга: Как Брежнев сменил Хрущева. Тайная история дворцового переворота
Назад: Выбор маршала Малиновского
Дальше: Почему Леонид Ильич?

Как снимали первого секретаря

Петр Шелест позвонил Хрущеву в Пицунду. Хотел услышать его голос и понять настроение. Пришел к выводу, что Никита Сергеевич ни о чем не догадывается. Похоже, расслабился и успокоился. Шелест заодно перемолвился словом и с влиятельными помощниками первого секретаря – Григорием Трофимовичем Шуйским и Андреем Степановичем Шевченко (он ведал сельским хозяйством, был членом-корреспондентом Академии сельскохозяйственных наук). Убедился, что и у них нет признаков тревоги.

Шелест соединился с Брежневым. Ему показалось, что Леонид Ильич говорил как-то неуверенно. Перезвонил Подгорному, занимавшему более решительную и определенную позицию. Николай Викторович его успокоил:

– Все идет нормально. Отступлений нет.

Подготовка к снятию Хрущева вступила в решающую фазу.

12 октября утром Шелест вылетел в Москву. Второму секретарю ЦК компартии Украины Николаю Александровичу Соболю дал указание, ничего не объясняя, собрать в Киеве всех членов ЦК, кандидатов в члены ЦК и членов Центральной ревизионной комиссии, работающих на Украине, и под каким-нибудь предлогом не отпускать. Такие же приготовления были проведены и в других республиках и областях.

Председателю Совета министров Казахстана Динмухамеду Ахметовичу Кунаеву позвонил Полянский, предупредил:

– Ожидаются важные перемены. Если понадобишься, пригласим на заседание президиума. Если нет – узнаешь результат. Жди звонка.

Зная, что Кунаев настроен антихрущевски, его собирались использовать, если бы Хрущев стал упорствовать.

На заседании 13 октября появилось еще несколько новых лиц. Член президиума ЦК Микоян прилетел вместе с Никитой Сергеевичем из Пицунды. Прибыли первый секретарь ЦК компартии Грузии Василий Павлович Мжаванадзе, первый секретарь ЦК компартии Белоруссии Кирилл Трофимович Мазуров, первый секретарь ЦК компартии Узбекистана Шараф Рашидович Рашидов и первый секретарь ЦК компартии Украины Шелест.

Из них сторону Хрущева занял только – да и то условно – Микоян. Остальные яростно атаковали первого секретаря ЦК КПСС. Никогда в жизни он не слышал таких обвинений.

Хрущев не предполагал, что заседание президиума ЦК примет такой оборот. Первым слово взял Брежнев. Леонид Ильич заговорил о том, что в президиуме нет коллегиальности. Насаждается культ личности первого секретаря, который оскорбительно относится к товарищам. В результате принимаются непродуманные решения. Разделение обкомов на промышленные и сельские – ошибка, народ это не поддержал.

Хрущев возразил:

– Все сказанное здесь Брежневым, к моему огорчению, я, возможно, и не замечал. Но мне никто и никогда об этом не говорил. Если это так, то я ведь просто человек. Кроме того, ведь вы все меня во всем поддерживали, говорили, что все правильно делается. Вас я воспринимал как единомышленников, а не как противников. Что касается поставленных здесь вопросов, в том числе и разделение обкомов, так ведь вопрос не один я решал. Он обсуждался на президиуме, затем на пленуме. Мы все обсуждали вместе. Я предан партии и народу. Я, как все, мог иметь какие-то недостатки. Спрашивается, почему о них мне раньше никто не сказал? Разве это честно? Что касается допущенных грубостей по отношению к некоторым товарищам, то я приношу извинения. Вы же знаете, я предан партии.

Никита Сергеевич еще не осознал, что его намерены отправить в отставку, и выражал готовность работать «насколько хватит моих сил». Слово, как и договаривались, взял Шелест. Во время его выступления Хрущев подавал реплики. Петр Ефимович несколько раз довольно резко ему отвечал. От его былой почтительности не осталось и следа, а под конец Шелест невежливо оборвал первого секретаря:

– Никита Сергеевич, мы слушали вас много раз – послушайте один раз нас.

По очереди высказались все члены высшего партийного руководства. Разговор шел на повышенных тонах. Товарищи по президиуму требовали, чтобы Хрущев добровольно ушел в отставку, а он сопротивлялся. Заявление от уходе нужно было для того, чтобы избежать прений на пленуме ЦК. Если бы Хрущев настаивал на своей правоте, он теоретически имел бы право получить слово на пленуме.

Разумеется, это ничего бы не изменило. Члены ЦК, видя, на чьей стороне преимущество, проголосовали бы за его смещение. Но возможно, нашлись бы двое-трое из старых друзей Никиты Сергеевича, кто выступил бы в его защиту. А задача состояла в том, чтобы все сделать спокойно, избежать полемики на пленуме, добиться единодушного одобрения отставки Хрущева, показать, что это воля всей партии.

Шелепин, когда до него дошла очередь высказаться, сказал, что в угоду Хрущеву его сыну Сергею – молодому человеку – было присвоено звание Героя Социалистического Труда и присуждена Ленинская премия.

Сергей Хрущев обиделся на Шелепина: «Александр Николаевич постоянно демонстрировал мне если и не дружбу, то явное дружеское расположение. Нередко он первый звонил и поздравлял с праздниками, всегда участливо интересовался моими успехами. Мне, конечно, льстило дружеское отношение секретаря ЦК, хотя где-то в глубине души скрывалось чувство неудобства, ощущение какой-то неискренности со стороны Шелепина».

Никита Сергеевич не сразу понял, что его намерены отправить в отставку, оправдывался и возражал. Заседание президиума ЦК закончилось поздно вечером. Не договорились. Решили назавтра продолжить заседание.

Хрущев отправился в свою резиденцию на Воробьевы горы. Он еще был первым секретарем и главой правительства. Но фактически его отрезали от внешнего мира. Об этом позаботился Семичастный. Никита Сергеевич не смог позвонить жене, которая лечилась на чехословацком курорте Карловы Вары.

Личную охрану первого секретаря ЦК Семичастный сменил. Чекисты, которые были обязаны даже ценой собственной жизни защищать Хрущева, собрали вещи и оружие и исчезли. Начальник 9-го управления КГБ полковник Владимир Яковлевич Чекалов без колебаний подчинился Семичастному.

Страхи заговорщиков оказались напрасными.

Никита Сергеевич не выдержал давления со стороны недавних товарищей. Ему было много лет, и он устал. Промаявшись всю ночь, утром 14 октября Хрущев появился на втором заседании президиума уже не бойцом.

Первым выступил Полянский, который с особой силой набросился на Никиту Сергеевича. Затем говорили Косыгин, Микоян, Подгорный. Один только Анастас Иванович предлагал оставить Хрущеву какую-нибудь должность, использовать его опыт в общей работе. Ему самому досталось за это предложение.

Брежнев вновь взял слово. Текст этого выступления он после заседания отдал своему помощнику Андрею Михайловичу Александрову-Агентову.

– Вы, Никита Сергеевич, – говорил Леонид Ильич, – знаете мое к вам отношение. В трудную для вас минуту я честно, смело и уверенно боролся за вас, за ленинскую линию. У меня тогда был инфаркт миокарда, но, будучи тяжелобольным, я нашел силы для борьбы за вас. Сегодня я не могу вступать в сделку со своей совестью и хочу по-партийному высказать свои замечания… Если бы вы, Никита Сергеевич, не страдали такими пороками, как властолюбие, самообольщение своей личностью, вера в свою непогрешимость, если бы обладали хотя бы небольшой скромностью, вы бы не допустили создания культа своей личности. Вы поставили радио, кино, телевидение на службу своей личности. Вам понравилось давать указания всем и по всем вопросам, а известно, что ни один человек не может справиться с такой задачей – в этом лежит основа всех ошибок…

Из всех речей, произнесенных Брежневым, эта, пожалуй, лучшая. И самая искренняя. Хотя написал он ее сам без помощи замечательных перьев, которые потом будут готовить его выступления. Речь хороша тем, что она разумна. Но как быстро сам Леонид Ильич, заняв хрущевский кабинет, забыл то, о чем он укоризненно говорил своему предшественнику!

Спросили мнение секретарей ЦК, имевших право лишь совещательного голоса, – Леонида Федоровича Ильичева (идеология), Александра Петровича Рудакова (промышленность), Виталия Николаевича Титова (партийные кадры), Петра Ниловича Демичева (химизация народного хозяйства), Юрия Владимировича Андропова (соцстраны) и председателя Комитета партийного контроля Николая Михайловича Шверника: согласны ли они с предложением созвать пленум и рекомендовать освободить Хрущева от его обязанностей. Все согласились.

В последний раз предоставили слово Хрущеву. Он был подавлен:

– Я рад за президиум, что он такой зрелый. Все, что сейчас делается, – это победа нашей партии. Я уйду и драться с вами не стану – идеология и основа у нас с вами одна. Я понимаю, что это моя последняя политическая речь – лебединая песня. На пленуме я выступать не буду, но хотел бы обратиться к пленуму с просьбой.

Ему отказали. На глазах у Хрущева появились слезы.

– Напишите заявление о моем уходе, о моей отставке, я его подпишу. Я полагаюсь на вас в этом вопросе. Скажите, где мне жить. Если нужно, я уеду из Москвы.

Кто-то откликнулся:

– Зачем это делать? Не нужно.

– Если у вас пойдут дела хорошо, – сказал Хрущев, – я буду только радоваться и следить за сообщениями газет. Спасибо за совместную работу, за критику.

От имени Хрущева Гришин и Ильичев в четыре руки составили короткое заявление:

«ЦК КПСС

Товарищи члены ЦК КПСС, кандидаты в члены ЦК КПСС, члены Центральной ревизионной комиссии КПСС!

В связи с преклонным возрастом и учитывая состояние моего здоровья, прошу ЦК КПСС удовлетворить мою просьбу об освобождении меня от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС, члена президиума ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР. По изложенным выше причинам я не могу исполнять ныне возложенные на меня обязанности.

Обещаю Центральному Комитету КПСС посвятить остаток своей жизни и сил работе на благо партии, советского народа, на благо построения коммунизма».

Никита Сергеевич поставил свою подпись.

Сразу же приняли короткое постановление президиума ЦК:

«Признать, что в результате ошибок и неправильных действий т. Хрущева, нарушающих ленинские принципы коллективного руководства, в президиуме ЦК за последнее время создалась совершенно ненормальная обстановка, затрудняющая выполнение членами президиума ЦК ответственных обязанностей по руководству партией и страной.

Тов. Хрущев, занимая посты первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР и сосредоточив в своих руках большую власть, в ряде случаев стал выходить из-под контроля ЦК КПСС, перестал считаться с мнением членов президиума ЦК и членов ЦК КПСС, решая важнейшие вопросы без должного коллективного обсуждения.

Проявляя нетерпимость и грубость к товарищам по президиуму и ЦК, пренебрежительно относясь к их мнению, т. Хрущев допустил ряд крупных ошибок в практическом осуществлении линии, намеченной решениями ХХ, XXI и XXII съездов КПСС. Президиум ЦК КПСС считает, что при сложившихся отрицательных личных качествах как работника, преклонном возрасте и ухудшении здоровья т. Хрущев не способен исправить допущенные им ошибки и непартийные методы в работе.

Учитывая также поданное т. Хрущевым заявление, президиум ЦК КПСС постановляет:

1. Удовлетворить просьбу т. Хрущева об освобождении его от обязанностей первого секретаря, члена президиума ЦК и председателя Совета министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья.

2. Признать нецелесообразным в дальнейшем объединять в одном лице обязанности первого секретаря ЦК и председателя Совета министров СССР.

3. Считать необходимым созвать 14 октября 1964 года пленум ЦК КПСС.

Поручить открытие пленума тов. Брежневу Л. И.

Поручить выступить с сообщением от имени президиума ЦК и секретариата ЦК тов. Суслову М. А.».

Решили на пленуме прений не открывать, в частности, чтобы не давать слова Хрущеву. Оформить организационные дела, и все! А через какое-то время собрать другой пленум и тогда уже обсудить накопившиеся вопросы. На пост первого секретаря ЦК предложили Брежнева. Председателем Совета министров рекомендовали Алексея Николаевича Косыгина, который последние четыре года был одним из двух первых заместителей Хрущева в правительстве.

Во время заседания озабоченный Шелепин показал Шелесту перехваченную записку Ольги Иващенко, секретаря ЦК Украины. В записке говорилось: «Заседает президиум, что-то происходит. Я согласна, что нужно говорить о недостатках, но нельзя прибегать к крайним мерам. В Америке надвигается фашизм. Это ему на руку. Брежнев честолюбив, властолюбив. Шелест держит развязный тон, они вместе. Можно критиковать, но это не значит, что нужно убирать. Русским и украинцам нужен вожак, к нему все тянутся…»

Записку показали Подгорному и Брежневу. Члены президиума насторожились. Вдруг у Хрущева появятся и другие союзники? Решили принять дополнительные меры предосторожности: то есть не дать высказаться на пленуме никому из тех, кто способен возразить против ухода Хрущева. Шелест вышел из зала заседаний, позвонил второму секретарю ЦК Украины Соболю и велел установить контроль за Иващенко.

После заседания президиума приехавших в Москву членов ЦК собрали по группам, чтобы рассказать об отставке Хрущева и подготовить их к пленуму.

Петр Шелест рассказывал, как он выполнил свою часть задачи. В четыре часа дня в постоянном представительстве Украины при Совете министров СССР собрали всех украинцев, входивших в высшие партийные органы. В гробовой тишине Шелест информировал их о принятых решениях. Первый заместитель председателя Совмина республики Иван Сенин попросил уточнить:

– Никита Сергеевич сам подал заявление или его вынудили к этому?

Пришлось Шелесту опять брать слово и «разъяснять». Он сам потом признавал, что его слова звучали не слишком убедительно.

Иващенко поинтересовалась:

– Почему не оставить Никиту Сергеевича на одной из должностей? И как освобождение Хрущева может отразиться на международных отношениях?

Шелест ответил, что Хрущев подал заявление и уходит на заслуженный отдых. Что касается реакции братских компартий, то нечего беспокоиться: генеральная линия партии остается неизменной.

Больше никто вопросов не задавал и сомнений не выражал.

Сохранившие верность Хрущеву Ольга Иващенко и Иван Сенин вскоре были отправлены на пенсию. В семье Сенина произошла трагедия, о которой много говорили в Киеве. Его сын Михаил, архитектор, вроде бы находился в особых отношениях с выдающимся кинорежиссером Сергеем Иосифовичем Параджановым, известным своей нетрадиционной ориентацией. Параджанова травили, хотели посадить. Михаила Сенина вызвали в КГБ. Вернувшись домой, он написал предсмертную записку, лег в ванну и вскрыл себе вены. Это самоубийство стало поводом для ареста Параджанова, которого судили и приговорили к пяти годам тюремного заключения…

Никита Сергеевич позвонил дочери Раде домой, сказал:

– Сегодня состоится пленум, и меня освободят от должности. Ты предупреди Алешу.

Он имел в виду Алексея Ивановича Аджубея, главного редактора газеты «Известия».

Пока снимали с должности Хрущева, в Москву утром 14 октября прилетел президент братской Кубы Освальдо Дортикос. В тот момент никому не было до него дела. Но отменить визит кубинца, летевшего издалека, не представлялось возможным.

Во Внукове, где еще висел огромный портрет Хрущева, кубинского гостя встречали руководители страны. В аэропорт приехал и приглашенный заранее зять Хрущева Аджубей, который еще оставался членом ЦК и редактором второй газеты в стране. Но чиновники, которые вчера искали его расположения, делали вид, что не замечают хрущевского зятя. Он стоял один, растерянный. Только Микоян, в отличие от многих соратников не утративший человеческих черт, пожал ему руку.

В тот день в Москве впервые не появился вечерний выпуск «Известий». Газета вышла на следующее утро, как вся остальная советская пресса, с сообщением о пленуме ЦК и с портретами новых руководителей страны. Ночью в редакциях дежурные бригады с особым тщанием насквозь читали газетные полосы, вычеркивая имя Хрущева.

В тот же день в шесть вечера в Свердловском зале Кремля собрали пленум ЦК. Места в зале не были закрепленными, но все знали, кому где полагается сидеть. Чужое кресло не занимали. К столу президиума первым вышел Брежнев. Опытным аппаратчикам стало ясно – он и будет руководителем партии. Хрущев сидел в президиуме, понурив голову. Молча. Одинокий. Ему было очень тяжело.

Леонид Ильич открыл пленум коротким вступительным словом. Рассказал, что членам президиума ЦК пришлось 12 октября обсудить важнейшие вопросы принципиального характера. В ходе обсуждения неизбежно зашел разговор и о ненормальной обстановке в президиуме.

– Все выступившие, – сказал Брежнев, – были едины во мнении, что в работе президиума ЦК нет здоровой обстановки, что обстановка сложилась ненормальная и повинен в этом в первую очередь товарищ Хрущев, вставший на путь нарушения ленинских принципов коллективного руководства жизнью партии и страны, выпячивающий культ своей личности. Президиум ЦК с полным единодушием пришел к выводу, что вследствие скоропалительных установок товарища Хрущева, его непродуманных волюнтаристских действий в руководстве народным хозяйством страны допускается большая неразбериха, имеют место серьезные просчеты, прикрываемые бесконечными перестройками и реорганизациями. Президиум ЦК, считая нетерпимым создавшееся положение, единодушно признал необходимым созвать безотлагательно пленум Центрального комитета партии и вынести этот вопрос на обсуждение и решение пленума…

Эти слова Брежнева в стенограмму пленума, разосланную на места, не включили. Если верить правленой стенограмме, то Брежнев почти сразу передал слово секретарю ЦК Михаилу Андреевичу Суслову, который зачитал заранее подготовленное обвинительное заключение по делу Хрущева.

Почему доклад доверили Суслову? Подгорный выступать отказался, Брежнев не спешил вылезать на трибуну. Молодым давать такой политически важный доклад не хотели. Суслов, как официальный партийный идеолог без претензий на первую роль, оказался самой подходящей фигурой.

Его привлекли к заговору в последнюю очередь. Когда с ним завели разговор о необходимости снять Хрущева, он занял осторожно-выжидательную позицию, хотя не мог не чувствовать, что Никита Сергеевич относится к нему пренебрежительно.

Начетчик по натуре, Суслов искал прецедент в истории партии, но не находил: еще никогда руководителя компартии не свергали. Михаил Андреевич озабоченно говорил:

– А не вызовет ли это раскола в партии или даже гражданской войны?

Но, оценив расстановку сил, быстро сориентировался.

– В смещении Хрущева Суслов никакой роли не сыграл, – уверенно говорил тогдашний первый секретарь Московского горкома Николай Егорычев. – Ему просто не доверяли.

Суслов и Егорычев вместе ездили в Париж на похороны генерального секретаря французской компартии Мориса Тореза, скончавшегося 11 июля 1964 года. Егорычева попросили во время поездки аккуратно прощупать Суслова: как он отнесется к смещению Хрущева? В Париже перед зданием советского посольства был садик. Они вдвоем вышли погулять. Чужих ушей нет, и, воспользовавшись случаем, Николай Григорьевич заговорил с Сусловым:

– Михаил Андреевич, вот Хрущев сказал, что надо разогнать Академию наук. Это что же, мнение президиума ЦК? Но это же безумие! Хрущев это произнес, а все молчат, значит, можно сделать вывод, что таково общее мнение?

11 июля на пленуме ЦК Хрущев, раздраженный оппозицией научного сообщества Трофиму Денисовичу Лысенко, разразился косноязычной тирадой:

– Для политического руководства, я считаю, у нас достаточно нашей партии и Центрального комитета, а если Академия наук будет вмешиваться, мы разгоним к чертовой матери Академию наук, потому что Академия наук, если так говорить, нам не нужна, потому что наука должна быть в отраслях производства, там она с большей пользой идет. Академия нужна была для буржуазного Русского государства, потому что этого не было…

Первый секретарь Новосибирского обкома Федор Степанович Горячев рассказывал, что Хрущев уже дал ему указание подыскать в области место, где разместится переведенная из Москвы Академия наук.

Тут стал накрапывать легкий дождичек, Суслов поспешно сказал:

– Товарищ Егорычев, дождь пошел, давайте вернемся.

Осторожный Суслов не рискнул беседовать на скользкую тему даже один на один. А через несколько месяцев, сразу после окончания октябрьского пленума, на котором Хрущева отправили на пенсию, Суслов посмотрел в зал, где сидели члены ЦК, спросил:

– Товарищ Егорычев есть?

Он плохо видел.

Егорычев откликнулся:

– Я здесь!

Суслов довольно кивнул ему:

– Помните нашу беседу в Париже?

На пленуме члены ЦК сориентировались стремительно. Когда выступал Суслов, в нужных местах дружно кричали: «Правильно». Еще недавно они так же поддакивали Хрущеву.

Суслов говорил о мании величия Хрущева, его самовольстве, о высокомерном отношении к товарищам, о том, что поездки первого секретаря носили парадный характер:

– При этом каждая поездка всегда сопровождалась огромными отчетами, публикуемыми и передаваемыми во всех органах печати, по радио и телевидению. В этих отчетах фиксировался буквально каждый чих и каждый поворот Хрущева. Эти отчеты, наверное, набили всем нашим людям оскомину…

Пройдет совсем немного времени, и Суслов будет следить за тем, чтобы газеты и телевидение как можно пышнее освещали «исторические визиты товарища Леонида Ильича Брежнева».

Суслов перечислил «серьезные ошибки» Хрущева, особенно в сельском хозяйстве, поставил ему в вину постоянные реорганизации и перестройки, «поспешность и несерьезность» в международных делах. Михаил Андреевич зачитывал доклад около двух часов. Закончил иезуитски:

– Признавая правильной критику в его адрес, товарищ Хрущев просил разрешить ему не выступать на пленуме.

Единодушно освободили Хрущева от его высоких должностей. Кто-то предложил вывести его и из состава ЦК. Но это требовало тайного голосования, а рисковать не хотели: организаторов устроило бы только единодушное голосование, а его могло и не быть. Никита Сергеевич остался до очередного съезда партии членом ЦК и уехал домой. Ни один из членов Центрального комитета не попросил слова. Никто не задал ни единого вопроса.

Твардовский записал в дневнике:

«Ни тогда, ни теперь никто ничего не спрашивал у народа, даже у партии. Все решается группой в десяток человек, а затем выносится в круглый зал, происходит привычно-автоматическое голосование («прения будем открывать?» – было спрошено и для проформы).

То, что устранение его проведено его же методом, «внутренним оформлением», без обсуждения, без объяснения народу истинных причин, под стыдливым и натянутым «собственным желанием», – это не сулит ничего доброго…

Та же сила, что подняла его на вершину власти, та самая, с помощью которой он устранил даже такое на своем пути препятствие, как Молотов и другие, – она же теперь и стряхнула его с ветки истории – обкомы.

Помню, как на одном из первых его пленумов (по развенчанию Берии) плакал на трибуне один довольно слащавый украинский секретарь обкома: сколько он страху натерпелся в ожидании ареста. Плакал натуральными слезами. Вообще получилось, что «культ личности» – это прежде всего и главным образом тяжелые переживания секретарей обкомов и равных им или вышестоящих в ожидании ночного визита бериевских молодцев.

С первых своих шагов Никита Сергеевич дал гарантии, что больше этого не будет, секретари могут спать спокойно. И тогда в пятьдесят седьмом он позвал их в момент борьбы с «антипартийной группировкой», они явились и отплатили ему верной службой.

Но когда, увлеченный «зудом реорганизации», он дошел до амебного разделения обкомов и лишил их власти («два, значит, ни одного»), лишил честолюбивых мечтаний о месте «первого», они хотя и проголосовали автоматически за это решение, но уже простить этого ему не могли – всё бы другое простили: кукурузу и прочее, а этого нет.

И вот их призвали, чтобы проголосовать против него, и они это сделали со сластью, вложив в автоматику традиционного голосования всю искренность своего волеизъявления – с репликами, аплодисментами, чуть ли не улюлюканьем против него, сидевшего молча на крайнем месте за столом президиума. Боже мой, сколько запоздалого раскаяния, горечи, гнева и возмущения было в его груди на этом последнем для него пленуме в круглом зале!»

Александр Николаевич Шелепин вспоминал позднее, что после пленума, на котором Хрущева отправили на пенсию, члены президиума ЦК собрались с ним попрощаться. Никита Сергеевич подходил к каждому, пожимал руку. Шелепину сказал:

– Поверьте, что с вами они поступят еще хуже, чем со мной…

Шелепин тогда, наверное, только усмехнулся. Но опытный Никита Сергеевич не ошибся. Слова оказались пророческими…

Сам он не мог оправиться от удара. Бывший помощник Хрущева Лебедев рассказывал Твардовскому: «Первое время Никита Сергеевич очень переживал, просто плакал горючими слезами, постепенно только утих и, может быть, смирился. Все это было полнейшей неожиданностью». По словам Рады Никитичны, Хрущев ожидал худшего. На даче метался по дорожкам, предполагал, что его могут арестовать или сослать.

Он томился в одиночестве. Не многие рисковали приезжать к нему. Известный фотограф Петр Михайлович Кримерман вспоминал (см.: Московский комсомолец. 2004. 12 апреля), как в 1966 году он навестил Хрущева в Петрово-Дальнем. Ему пришлось преодолеть два пропускных пункта.

Кримерман показал Никите Сергеевичу фотографии, которые делал Юрий Алексеевич Гагарин. Хрущев заинтересованно спросил:

– Петр, а нельзя ли Гагарина пригласить ко мне? Очень хочу с ним увидеться.

Кримерман передал приглашение Гагарину. Тот обрадовался. Потом задумался:

– Ты пока ничего не говори Никите Сергеевичу.

И словно не было разговора. Через какое-то время Кримерман напомнил Гагарину о приглашении. Тот потупился:

– К сожалению, поехать не могу. Не время.

Александр Трифонович Твардовский записал в дневнике:

«Хрущев в больнице. Выйдет в коридор, все ныряют в палаты, чтобы не здороваться, – гнусь. Вот кому пришлось испить чашу.

Сталин умер в присутствии своего величия и, если бы первые дни мог знать, что было после него, мог быть доволен: газеты, речи, Ходынка и т. д. Наконец, Мавзолей.

А этот живым увидел, как можно просто-напросто быть сброшенным с площадки истории (ни развенчания, ни доклада о культе личности Хрущева, ни даже упоминаний иначе как под псевдонимом «субъективизма»)».

Сын, Сергей Никитич, уговорил отца диктовать воспоминания. Это сильно не понравилось.

25 марта 1970 года председатель КГБ Андропов отправил в политбюро записку:

«В последнее время Н. С. Хрущев активизировал работу по подготовке воспоминаний о том периоде своей жизни, когда он занимал ответственные партийные и государственные посты. В продиктованных воспоминаниях подробно излагаются сведения, составляющие исключительно партийную и государственную тайну… Раскрывается практика обсуждения вопросов на закрытых заседаниях политбюро ЦК КПСС.

При таком положении крайне необходимо принять срочные меры оперативного порядка, которые позволяли бы контролировать работу Н. С. Хрущева над воспоминаниями и предупредить вполне вероятную утечку партийных и государственных секретов за границу. В связи с этим полагали бы целесообразным установить оперативный негласный контроль над Н. С. Хрущевым и его сыном Сергеем Хрущевым…

Вместе с тем было бы желательно, по нашему мнению, еще раз вызвать Н. С. Хрущева с ЦК КПСС и предупредить об ответственности за разглашение и утечку партийных и государственных секретов и потребовать от него сделать в связи с этим необходимые выводы…»

Хрущева вызывали в ЦК и распекали. Но Сергею Хрущеву удалось сохранить отцовские воспоминания, к счастью для страны, ибо четырехтомные заметки Никиты Сергеевича – бесценный источник по истории Отечества…

На пленуме ЦК в 1964 году постановили «признать нецелесообразным в дальнейшем объединять в одном лице обязанности первого секретаря ЦК и председателя Совета министров». Это решение Брежнев не пересмотрел. В будущем он не взял себе кресло главы правительства, что возложило бы на него дополнительные обязанности, а предпочел представительский пост председателя президиума Верховного Совета, чтобы удобнее было вести переговоры с иностранными гостями.

Доклад, прочитанный Сусловым, историки считают «мягким». Существовал еще один, зубодробительный вариант, подготовленный Дмитрием Степановичем Полянским. Ему в последние годы сильно доставалось от Хрущева, и запас злости накопился порядочный. Он рассчитывал произнести главную речь. Но старшие товарищи не дали ему такой возможности. Полянский был молод и амбициозен. Зачем укреплять его позиции?

Конечный вариант его семидесятистраничного доклада был отпечатан в четырех экземплярах. Один экземпляр Дмитрий Степанович вернул в общий отдел ЦК с просьбой приложить к материалам октябрьского пленума. Остальные три Полянский собственноручно разорвал, обрывки дисциплинированно отдал на уничтожение в 1-й сектор (подготовка материалов к заседаниям президиума) общего отдела ЦК, где бумаги по установленному порядку сожгли.

Брежнев сам определил уровень жизни пенсионера Хрущева. Сохранилась написанная рукой Леонида Ильича не слишком грамотная записка:

«1. Пенсия 5000 (500 р. по новому курсу).

2. Кремлевская столовая.

3. Поликлиника 4-го Гл. упр.

4. Дача – на Петрово-Дальнем (Истра).

5. Квартиру в городе подобрать.

6. Машину легковую».

Относительно машины инструктировал помощников: «Не новую».

В конце концов Никите Сергеевичу оставили его прежнюю зарплату, выделили ему государственную дачу в Семеновском (с прислугой), «Волгу» с водителями (из КГБ). Попросили в город не приезжать, не показываться на публике, которая могла бы проявить интерес к свергнутому вождю. Хрущев, ссылаясь на то, что у него большая семья, просил оставить ему дотацию для столовой лечебного питания в сто рублей (как министрам). Ему оставили семьдесят – как чиновникам средней руки.

Спустя много лет «Вечерняя Москва» опубликовала интервью с личной поварихой Хрущева. Она прекрасно помнила день, когда хозяина сняли:

– Мой муж, который работал в охране у Хрущева, пошел, как обычно, поутру на службу и тут же вернулся: «Что-то случилось! Только я приехал, как нас всех посадили в автобус и развезли по домам!» Я испугалась – быстрее в особняк! Дверь открывает незнакомый человек и говорит: «Вашего хозяина сняли». Председатель Комитета госбезопасности Семичастный ласково мне говорит: «Иди и спокойно работай, все это тебя не касается…» А как работать? Нины Петровны нет, она в Карловых Варах.

Никита Сергеевич вернулся в особняк на Ленинских горах поздно вечером. Его ждали дочь Рада и сын Сергей. Пришел Серго Микоян, один из сыновей Анастаса Ивановича, занимавшего соседний особняк. Хрущев вышел из машины и, ни слова не говоря, поднялся к себе наверх. Приехавший одновременно Анастас Микоян наставительно сказал молодежи:

– Хрущев забыл, что и при социализме бывает такая вещь, как борьба за власть.

Рада Никитична Аджубей рассказывала, что в тот момент даже не особенно сожалела о выходе отца на пенсию:

– Это даже к лучшему. Программа Хрущева исчерпала себя, молодая команда пойдет дальше…

А по всей стране избавлялись от портретов Хрущева. Его вычеркивали из истории страны, словно и не было такого руководителя советского государства. В два часа ночи заместителю председателя Фрунзенского райисполкома Москвы Дмитрию Квоку позвонил первый секретарь райкома и велел немедленно приехать.

– Что случилось?

– Это не телефонный разговор. Сказано – выполняй.

Когда Квок приехал, секретарь райкома доверительно сказал:

– Только что закончился пленум ЦК – Хрущева сняли. Понял?

– Понял.

– Тогда поехали по району.

– Район спит, никто ничего не знает. Что мы сейчас увидим?

– До тебя, видно, не доходит. Поехали!

Объехали весь район – тишина. Остановились возле метро «Фрунзенская». На работу Хрущев ездил по Комсомольскому проспекту. У станции метро «Фрунзенская» стояла двадцатипятиметровой высоты конструкция – на панно улыбающийся Никита Сергеевич со всеми своими наградами.

– Портрет надо немедленно снять, но чтобы об этом никто не знал, – распорядился секретарь райкома.

– Как же снять, чтобы никто не знал? Кран нужен, рабочие.

Секретарь райкома сообразил:

– Вызывай художника. Скажи, что портрет нужно подправить в связи с успешным полетом космического экипажа.

Дмитрий Квок вернулся в исполком, когда было около четырех часов утра, и позвонил начальнику ремонтно-строительного управления Мирону Петровичу Ткачуку, бывшему фронтовику. Когда тот, сонный, снял трубку, сказал ему:

– Мирон Петрович, нужно срочно прибыть в райисполком.

Тот, ничего не спрашивая, ответил:

– Слушаюсь.

Добирался он до райисполкома пешком. За это время вновь позвонил первый секретарь райкома:

– Знаешь, я тут проконсультировался с горкомом. Рекомендовали до опубликования решения пленума портрет не снимать. Все, о чем знаешь, держи пока в тайне.

Тут появился Ткачук в военной форме и отрапортовал:

– По вашему приказанию подполковник запаса Ткачук прибыл.

Что было делать? Квок сказал правду:

– Понимаешь, Мирон, сегодня ночью освободили от должности Хрущева, и я тебя вызвал, чтобы организовать работу по замене его портрета у метро «Фрунзенская». Но пока ты шел, команду отменили.

– А я подумал – опять война, – с облегчением произнес Ткачук…

После того как Хрущев лишился своих должностей, председательствовавший на пленуме Брежнев поставил вопрос об избрании первого секретаря ЦК. Как свидетельствует стенограмма, из зала сразу же раздались подготовленные голоса:

– Предлагаем избрать первым секретарем ЦК нашей партии товарища Брежнева!

Остальные зааплодировали.

В председательское кресло пересел Подгорный, чтобы провести голосование:

– Внесено предложение избрать первым секретарем ЦК товарища Брежнева. Других предложений нет? Нет. Будем голосовать. Кто за то, чтобы избрать товарища Брежнева первым секретарем ЦК нашей партии? Членов ЦК прошу поднять руки. Прошу опустить; кто против, воздержался?

Ни возражавших, ни воздержавшихся не оказалось. В зале зааплодировали.

Решающий голос имели только члены Центрального комитета. Но Подгорный решил показать единодушие всего партийного руководства.

– Давайте, товарищи, раз завели такую практику, – предложил он, – проголосуем, учитывая мнение кандидатов и членов ревизионной комиссии. Кто за то, чтобы избрать товарища Брежнева первым секретарем ЦК КПСС, прошу поднять руки. Прошу опустить. Кто против? Кто воздержался? Товарищ Брежнев избран единогласно.

Новые аплодисменты. Все встали.

Леонида Ильича Брежнева избрали не только первым секретарем ЦК КПСС, но и председателем бюро ЦК по РСФСР (через полтора года на ближайшем партийном съезде созданное Хрущевым бюро упразднят). Совершенно счастливый, Брежнев вернулся на председательское место. Он сказал несколько положенных в таких случаях слов, которые в стенограмме облагородили и довели до совершенства:

– Я благодарю членов ЦК и кандидатов в члены ЦК, членов ревизионной комиссии, всех вас, товарищи, за высокое доверие, которое вы мне сегодня оказали. Я понимаю всю тяжесть и ответственность порученного мне дела и постараюсь отдать все свои силы, опыт и знания для того, чтобы – безусловно, при вашей поддержке – оправдать то высокое доверие и честь, которые вы мне оказали.

И он вновь услышал аплодисменты, которые отныне станут сопровождать каждое его появление на публике.

Назад: Выбор маршала Малиновского
Дальше: Почему Леонид Ильич?